Стихи

1953–1955
  
Под Москвой
 
 
 
Не на пляже и не на «зиме»,
 
не у входа в концертный зал, —
 
я глазами тебя своими
 
в тесной кухоньке увидал.
 
 
 
От работы и керосина
 
закраснелось твое лицо.
 
Ты стирала с утра для сына
 
обиходное бельецо.
 
 
 
А за маленьким за оконцем,
 
белым блеском сводя с ума,
 
стыла, полная слез и солнца,
 
раннеутренняя зима.
 
 
 
И, как будто твоя сестричка,
 
за полянками, за леском
 
быстро двигалась электричка
 
в упоении трудовом.
 
 
 
Ты возникла в моей вселенной,
 
в удивленных глазах моих
 
из светящейся мыльной пены
 
да из пятнышек золотых.
 
 
 
Обнаженные эти руки,
 
увлажнившиеся водой,
 
стали близкими мне до муки
 
и смущенности молодой.
 
 
 
Если б был я в тот день смелее,
 
не раздумывал, не гадал —
 
обнял сразу бы эту шею,
 
эти пальцы б поцеловал.
 
 
 
Но ушел я тогда смущенно,
 
только где-то в глуби светясь.
 
Как мы долго вас ищем, жены,
 
как мы быстро теряем вас…
 
 
 
А на улице в самом деле
 
от крылечка наискосок
 
снеговые стояли ели,
 
подмосковный скрипел снежок.
 
 
 
И хранили в тиши березы
 
льдинки светлые на ветвях,
 
как скупые мужские слезы,
 
не утертые второпях.
 
 
1955
  
Признание
 
 
 
Не в смысле каких деклараций,
 
не пафоса ради, ей-ей, —
 
мне хочется просто признаться,
 
что очень люблю лошадей.
 
 
 
Сильнее люблю, по-другому,
 
чем разных животных иных…
 
Не тех кобылиц ипподрома,
 
солисток трибун беговых.
 
 
 
Не тех жеребцов знаменитых,
 
что, — это считая за труд, —
 
на дьявольских пляшут копытах
 
и как оглашенные ржут.
 
 
 
Не их, до успехов охочих,
 
блистающих славой своей, —
 
люблю неказистых, рабочих,
 
двужильных кобыл и коней.
 
 
 
Забудется нами едва ли,
 
что вовсе в недавние дни
 
всю русскую землю пахали
 
и жатву свозили они.
 
 
 
Недаром же в старой России,
 
пока еще памятной нам,
 
старухи по ним голосили
 
почти как по мертвым мужьям.
 
 
 
Их есть и теперь по Союзу
 
немало в различных местах,
 
таких кобыленок кургузых
 
в разбитых больших хомутах.
 
 
 
Недели не знавшая праздной,
 
прошедшая сотни работ,
 
она и сейчас безотказно
 
любую поклажу свезет.
 
 
 
Но только в отличье от прежней,
 
косясь, не шарахнется вбок,
 
когда на дороге проезжей
 
раздастся победный гудок.
 
 
 
Свой путь уступая трехтонке,
 
права понимая свои,
 
она оглядит жеребенка
 
и трудно свернет с колеи.
 
 
 
Мне праздника лучшего нету,
 
когда во дворе дотемна
 
я смутно работницу эту
 
увижу зимой из окна.
 
 
 
Я выйду из душной конторки,
 
заранее радуясь сам,
 
и вынесу хлебные корки,
 
и сахар последний отдам.
 
 
 
Стою с неумелой заботой,
 
осклабив улыбкою рот,
 
и глупо шепчу ей чего-то,
 
пока она мирно жует.
 
 
1956
  
Маяковский
 
 
 
Из поэтовой мастерской,
 
не теряясь в толпе московской,
 
шел по улице по Тверской
 
с толстой палкою Маяковский.
 
 
 
Говорлива и широка,
 
ровно плещет волна народа
 
за бортом его пиджака,
 
словно за бортом парохода.
 
 
 
Высока его высота,
 
глаз рассерженный смотрит косо,
 
и зажата в скульптуре рта
 
грубо смятая папироса.
 
 
 
Всей столице издалека
 
очень памятна эта лепка:
 
чисто выбритая щека,
 
всероссийская эта кепка.
 
 
 
Счастлив я, что его застал
 
и, стихи заучив до корки,
 
на его вечерах стоял,
 
шею вытянув, на галерке.
 
 
 
Площадь зимняя вся в огнях,
 
дверь подъезда берется с бою,
 
и милиция на конях
 
над покачивающейся толпою.
 
 
 
У меня ни копейки нет,
 
я забыл о монетном звоне,
 
но рублевый зажат билет —
 
все богатство мое — в ладони.
 
 
 
Счастлив я, что сквозь зимний дым
 
после вечера от музея
 
в отдалении шел за ним,
 
не по-детски благоговея.
 
 
 
Как ты нужен стране сейчас,
 
клубу, площади и газетам,
 
революции трубный бас,
 
голос истинного поэта!
 
 
1956
  
Трактор
 
 
 
…Это шел вдоль людской стены,
 
оставляя на камне метки,
 
трактор бедной еще страны,
 
шумный первенец пятилетки.
 
 
 
В сталинградских цехах одет,
 
отмечает он день рожденья,
 
наполняя весь белый свет
 
торжествующим тарахтеньем.
 
 
 
Он распашет наверняка
 
половину степей планеты,
 
младший братец броневика,
 
утвердившего власть Советов.
 
 
 
Он всю землю перевернет,
 
сотрясая поля и хаты,
 
агитатор железный тот,
 
тот посланец пролетариата.
 
 
 
И Москва улыбнулась чуть,
 
поправляя свои седины,
 
словно мать, что в нелегкий путь
 
собирает родного сына.