Правда

— Това... — повторял Дворцов, дрожащими руками доставая бумажник. — Все, все что угодно... И больше...
— Благодарю-с, — весело сказал Ленин. — А вы как думали? В Мавзолее лежу? Дудки-с. Должен быть в России один правитель, который ходит по стране инкогнито и смотрит, как живет возлюбленное Отечество. А как оно живет? Посредственно, но все-таки. Живее всех живых. Только городишко у вас, скажу откровенно, архидыра. В карты не с кем перекинуться. Веселых домов нет. Публика скучная. Это такая же родина Ленина, как я Ульянов. А вы славный малый, я вам верну, когда разбогатею. Теперь, наверное, скоро уж. Товарищи большевики говорят — скоро совсем хорошо станет. Вот тогда, товарищ Дворцов, я вам и пришлю семьдесят рублей — ладно? Потерпим до коммунизма?
— Това... Това... — шептал Дворцов.
— Ну, не поминайте лихом. Да, кстати! — Ленин взял с полки новое издание «Государства и революции». — Я тут пролистал... Дельно, очень дельно! Гриша и Наденька — отличные ребята. На их месте я бы тоже уже ушел, а то, неровен час, станет совсем хорошо... Автограф не желаете?
Книга эта — «Государство и революция», 1928 год, издательство «Земля и Фабрика», с надписью «Музею Ленина в Ульяновске с полным коммунистическим приветом! Ульянов-Ленин, литератор», — и поныне хранится в запасниках Института марксизма-ленинизма в одном фонде с мемуарами Дворцова и крошками от мясного пирога, которые директор заботливо собрал со своего стола.
— Однако заболтался я с вами, — сказал Ленин. — Время не ждет.
Дворцов смотрел на него влюбленными глазами. Он все бы отдал за этого человека. Скажи ему Ленин — и он оставил бы пост, музей, Ульяновск, обулся бы в лапти и пошел за ним странствовать по Руси, ночуя у добрых баб и играя по маленькой. Ленин пожал ему руку. Рука у Ленина была пухлая и теплая, а глаза добрые-добрые.
— Не грустите, товарищ Дворцов, — сказал Ленин. — Глядишь, свидимся. У настоящего большевика главное что?
Директор хлопал глазами.
— Главное — хвост пистолетом, — сказал Ленин, изображая на пальцах хвост пистолетом.
И, посвистывая сквозь зубы, вышел на Стрелецкую улицу, одним концом упиравшуюся в берег Волги, а другим — в Большую Коммунистическую. По Большой Коммунистической если налево, то будет улица Люксембург, от которой, по улице «1-го Интернационала» можно выйти в широкую, цветущую летнюю степь; а если направо, то через три квартала будет Партизанская, упирающаяся в Пролетарскую, по которой идешь, идешь и доходишь до синего, манящего прохладой леса... Велика Россия, просторно поле, ласков стозвонный бор: есть, есть куда деться приличному человеку.
2005