Последнее время

 
1988–1995 гг.
 
  
Черная Речка
 
маленькая поэма
1
 
 
Этот проспект, как любая быль,
 
Теперь вызывает боль.
 
Здесь жил когда-то Миша Король,
 
Уехавший в Израиль.
 
 
 
Мой милый! В эпоху вселенских драк
 
В отечественной тюрьме
 
Осталось мало высоких благ,
 
Не выпачканных в дерьме.
 
 
 
На крыше гостиницы, чей фасад
 
Развернут к мерзлой Неве,
 
Из букв, составляющих «Ленинград»,
 
Горят последние две.
 
 
 
И новый татарин вострит топор
 
В преддверье новых Каял,
 
И даже смешно, что Гостиный Двор
 
Стоит себе как стоял.
 
 
 
В Москве пурга, в Петербурге тьма,
 
В Прибалтике произвол
 
И если я не схожу с ума,
 
То, значит, уже сошел.
 
 
2
 
 
Я жил нелепо, суетно, зло.
 
Я вечно был не у дел.
 
Если мне когда и везло,
 
То меньше, чем я хотел.
 
 
 
Если мне, на беду мою,
 
Выпадет умереть —
 
Я обнаружу даже в раю
 
Место, где погореть.
 
 
 
Частные выходы — блеф, запой —
 
Я не беру в расчет.
 
Жизнь моя медленною, слепой,
 
Черной речкой течет.
 
 
 
Твердая почва надежных правд
 
Не по мою стопу.
 
Я, как некий аэронавт,
 
Выброшен в пустоту.
 
 
 
Покуда не исказил покой
 
Черт моего лица,—
 
Боюсь, уже ни с одной рекой
 
Не слиться мне до конца.
 
 
 
Какое на небе ни горит
 
Солнце или салют,—
 
Меня, похоже, не растворит
 
Ни один абсолют.
 
 
 
Можно снять с меня первый слой,
 
Можно содрать шестой.
 
Под первым слоем я буду злой,
 
А под шестым — пустой.
 
 
 
Я бы, пожалуй, и сам не прочь
 
Слиться, сыграть слугу,
 
Я бы и рад без тебя не мочь,
 
Но, кажется, не могу.
 
 
3
 
 
Теперь, когда, скорее всего,
 
Господь уже не пошлет
 
Рыжеволосое существо,
 
Заглядывающее в рот
 
 
 
Мне, читающему стихи,
 
Которые напишу,
 
И отпускающее грехи,
 
Прежде чем согрешу,
 
 
 
Хотя я буду верен как пес,
 
Лопни мои глаза;
 
Курносое столь, сколь я горбонос,
 
И гибкое, как лоза;
 
 
 
Когда уже ясно, что век живи,
 
В любую дудку свисти —
 
Запас невостребованной любви
 
Будет во мне расти,
 
 
 
Сначала нежить, а после жечь,
 
Пока не выбродит весь
 
В перекись нежности — нежить, желчь,
 
Похоть, кислую спесь;
 
 
 
Теперь, когда я не жду щедрот,
 
И будь я стократ речист —
 
Если мне кто и заглянет в рот,
 
То разве только дантист;
 
 
 
Когда затея исправить свет,
 
Начавши с одной шестой,
 
И даже идея оставить след
 
Кажется мне пустой,
 
 
 
Когда я со сцены, ценя уют,
 
Переместился в зал,
 
А все, чего мне здесь не дают,—
 
Я бы и сам не взял,
 
 
 
Когда прибита былая прыть,
 
Как пыль плетями дождя,—
 
Вопрос заключается в том, чтоб жить,
 
Из этого исходя.
 
 
 
Из колодцев ушла вода,
 
И помутнел кристалл,
 
И счастье кончилось, когда
 
Я ждать его перестал.
 
 
 
Я сделал несколько добрых дел,
 
Не стоивших мне труда,
 
И преждевременно догорел,
 
Как и моя звезда.
 
 
 
Теперь меня легко укротить,
 
Вычислить, втиснуть в ряд,
 
И если мне дадут докоптить
 
Небо — я буду рад.
 
 
 
Мне остается, забыв мольбы,
 
Гнев, отчаянье, страсть,
 
В Черное море общей судьбы
 
Черною речкой впасть.
 
 
4
 
 
Мы оставаться обречены
 
Здесь, у этой черты,
 
Без доказательств чужой вины
 
И собственной правоты.
 
 
 
Наш век за нами недоглядел,
 
Вертя свое колесо.
 
Мы принимаем любой удел.
 
Мы заслужили все.
 
 
 
Любезный друг! Если кто поэт,
 
То вот ему весь расклад:
 
Он пишет времени на просвет,
 
Отечеству на прогляд.
 
 
 
И если вовремя он почит,
 
То будет ему почет,
 
А рукопись, данную на почит,
 
Отечество просечет.
 
 
 
Но если укажет наоборот
 
Расположенье звезд,
 
То все, что он пишет ночь напролет,
 
Он пишет коту под хвост.
 
 
 
1991 год
 
  
Песнь песней
 
 
«Он любил красногубых, насмешливых хеттеянок… желтокожих египтянок, неутомимых в любви и безумных в ревности… дев Бактрии… расточительных мавританок… гладкокожих аммонитянок… женщин с Севера, язык которых был непонятен… Кроме того, любил царь многих дочерей Иудеи и Израиля»
 
А.Куприн. «Суламифь»