Последнее время

 
1995 год
 
  
Курсистка
 
 
 
Анна, курсистка, бестужевка, милый дружок!
 
Что вы киваете так отрешенно и гордо?
 
Видимо, вечером снова в марксистский кружок —
 
В платьице жертвенно-строгом, под самое горло?
 
 
 
Аннушка, вы не поверите, как я устал!
 
Снова тащиться за вами, любимая, следом,
 
Снова при тусклой коптилке читать «Капитал»,
 
Будто не зная других развлечений по средам!
 
 
 
Дети дьячков, не стиравшие воротничков,
 
С тощими шеями, с гордостью чисто кретинской,
 
Снова посмотрят стремительно из-под очков
 
На дворянина, пришедшего вместе с курсисткой.
 
 
 
Кто это злое безумие вам диктовал?
 
Аннушка, что вам тут делать, зачем среди них вы?
 
Прежде заладят: промышленность, рынок, товар…
 
После подпольно сипят про враждебные вихри,
 
 
 
Вследствие этого пенья сулят благодать…
 
Все же их головы заняты мыслью иною:
 
Ясно, что каждый бы вами хотел обладать,
 
Как в капитале товар обладает ценою.
 
 
 
Сдавленным шепотом конспиративно орет
 
Главный поклонник Успенских, знаток Короленок:
 
«Бедный народ!» (Будто где-нибудь видел народ.)
 
После он всех призывает в какой-то застенок.
 
 
 
Свет керосинки едва озаряет бедлам.
 
Некий тщедушный оратор воинственней Марса:
 
Аннушка! Всю свою страсть безответную к вам
 
В поисках выхода он переносит на Маркса!
 
 
 
Сущий паноптикум, право. Гляди да дивись.
 
Впрочем, любимая, это ведь так по-российски —
 
То, что марксисты у нас обучают девиц,
 
Или, верней, что в политику лезут курсистки.
 
 
 
Душно мне в Питере, Аннушка. Давит гранит.
 
Геометрический город для горе-героев.
 
Ночью, бывало, коляска внизу прогремит,
 
И без того переменчивый сон мой расстроив,—
 
 
 
Думаешь, думаешь: что вы затеяли тут?
 
Это нелепо, но все ж предположим для смеха:
 
Что, если эти несчастные к власти придут?!
 
В стенах промозглых гранитное мечется эхо.
 
 
 
Аннушка, милая, я для того и завел
 
Всю эту речь, чтобы нынче, в ближайшее лето,
 
Вас пригласить на вакации съездить в Орел.
 
Аннушка, как мне отчетливо видится это!
 
 
 
В августе яблоки, груши, малина — горой.
 
Верите ль, некуда деть — отдаем за бесценок!
 
К вашим услугам — отличнейший погреб сырой,
 
Если вам так непременно охота в застенок.
 
 
 
Будете там запрещенные книжки читать,
 
Ибо в бездействии ум покрывается ржавью…
 
Каждую ночку я буду вас так угнетать,
 
Как и не снилось российскому самодержавью!
 
 
 
…Боже, давно ли? Проснулся, курю в полумгле.
 
Дождь не проходит, стекло в серебристых потеках…
 
Что-то творится сейчас на безумной земле?
 
Там-то не ведают, где ж разглядеть в Териоках!
 
 
 
Видимо, зря я тогда в эмпиреях парил.
 
Знаете сами, что я никудышный оратор.
 
Может быть, если бы вовремя отговорил,
 
Мне бы спасибо сказал государь император.
 
 
 
1990 год
 
  
Фантазии на темы русской классики
 
 
 
Вы прелестны, особенно в синем своем сарафане,
 
Оттеняющем косу — тяжелую, цвета жнивья.
 
Вас равно обожают папаша, прислуга, крестьяне
 
И смешливый соседский помещик, а именно я.
 
 
 
Как меня восхищает веселое ваше уменье
 
Наших чувств обоюдных ни словом ни выдать при всех!
 
Ведь мои каждодневные выезды в ваше именье
 
Возбуждают у сплетников зависть, досаду и смех.
 
 
 
Впрочем, что мне насмешки соседей! Вольно ж им смеяться —
 
Ведь не им же вы пишете тайно, в конце-то концов!
 
Наше счастье, бесспорно, давно бы могло состояться,
 
Но помехой всему несогласие наших отцов.
 
 
 
Смех и грех говорить о причинах родительской ссоры:
 
Чуть кивают при встречах, а прежде считались дружки,—
 
А причиной всему — неказистый участочек флоры,
 
Травяной пятачок под названьем «Ведьмачьи лужки».
 
 
 
Эта распря — известная пища для всех балагуров.
 
О родители наши, далась же им эта трава!
 
Да к тому же ваш батюшка, этот второй Троекуров,
 
Утверждает, что я бедокур и сорвиголова.
 
 
 
…Как пленителен май! В голубых небесах спозаранок
 
Розовеет заря, как улыбка на ваших устах.
 
Все желают любви. Поселяне зовут поселянок
 
И превесело тискают их в придорожных кустах.
 
 
 
Все желают любви. Бьют побеги из почвы упругой.
 
И пока наши родичи делят ведьмачью траву,
 
Я рыдаю над вашими письмами, ссорюсь с прислугой,
 
И грызу кулаки, и не знаю уже, как живу!
 
 
 
Нынче вечером, тайной тропой меж темнеющих пашен,
 
Приходите к обрыву, где старая ива грустит,
 
А отцовского гнева не бойтесь: не так уж и страшен.
 
Убежим, обвенчаемся, кинемся в ноги, простит.
 
 
 
1988 год
 
  
Воспоминание о маньеризме
 
 
 
Все мне кажется — мы на чужбине,
 
В эмиграции первой волны,
 
Пусть в Берлине, а может, в Харбине:
 
Все края нам отныне равны.
 
 
 
Всюду скопище рож безобразных,
 
Ни единой знакомой черты…
 
Я — таксистом на улицах грязных,
 
Ремингтонною девушкой — ты.
 
 
 
В поздний час, проглотивши объедки,
 
Дохлебавши цикорную гнусь,
 
По ободранной каменной клетке
 
Я в безвыходной злости мечусь.
 
 
 
Ты в запасах ветшающих ищешь
 
Целой тряпки на пару заплат,
 
И от этой идиллии нищих
 
Стыд и злость в моем горле кипят.
 
 
 
Только изредка вспомнишь, бывало,
 
Все, что кануло в черный провал:
 
Как за брызгами крымского вала
 
Ослепительный берег вставал,
 
 
 
Как за ветками сада ночного
 
Мне мелькала накидка твоя…
 
Вспомнишь Родину — дикое слово,
 
Непонятнее всякого «я».
 
 
 
И войну, и мятеж, и доныне
 
Не утихшую ненависть — что ж,
 
Так и есть. Только мы не в Харбине,
 
Не в Берлине, а где — не поймешь.
 
 
 
Но за брызгами крымского вала
 
Кто-то все еще машет рукой,
 
Хоть войны никакой не бывало,
 
Да и родины нет никакой.