Последнее время

 
2004 год
 
  
Пятнадцатая баллада
 
 
 
Я в Риме был бы раб — фракиец, иудей
 
Иль кто-нибудь еще из тех недолюдей,
 
У коих на лице читается «Не трогай»,
 
Хотя клеймо на лбу читается «Владей».
 
Владеющему мной уже не до меня —
 
В империю пришли дурные времена:
 
Часами он сидит в саду, укрывшись тогой,
 
Лишь изредка зовет и требует вина.
 
 
 
Когда бы Рим не стал постыдно мягкотел,
 
Когда бы кто-то здесь чего-нибудь хотел,
 
Когда бы дряхлый мир, застывший помертвело,
 
Задумал отдалить бесславный свой удел,—
 
Я разбудил бы их, забывших даже грех,
 
Влил новое вино в потрескавшийся мех:
 
Ведь мой народ не стар! Но Риму нету дела —
 
До трещин, до прорех, до варваров, до всех.
 
 
 
Что можно объяснить владеющему мной?
 
Он смотрит на закат, пурпурно-ледяной,
 
На Вакха-толстяка, увенчанного лавром,
 
С отломанной рукой и треснувшей спиной;
 
Но что разбудит в нем пустого сада вид?
 
Поэзию? Он был когда-то даровит,
 
Но все перезабыл… И тут приходит варвар:
 
Сжигает дом и мне «Свободен» говорит.
 
 
 
Свободен, говоришь? Такую ерунду
 
В бреду не выдумать. Куда теперь пойду?
 
Назад, во Фракию, к ее неумолимым
 
Горам и воинам, к слепому их суду?
 
Как оправдаться мне за то, что был в плену?
 
Припомнят ли меня или мою вину?
 
И что мне Фракия, отравленному Римом —
 
Презреньем и тоской идущего ко дну?
 
 
 
И варвар, свысока взирая на раба,
 
Носящего клеймо посередине лба,
 
Дивился бы, что раб дерется лучше римлян
 
За римские права, гроба и погреба;
 
Свободен, говоришь? Валяй, поговорим.
 
Я в Риме был бы раб, но это был бы Рим —
 
Развратен, обречен, разгромлен и задымлен,
 
И невосстановим, и вряд ли повторим.
 
 
 
Я в Риме был бы раб, бесправен и раздет,
 
И мной бы помыкал рехнувшийся поэт,
 
Но это мой удел, другого мне не надо,
 
А в мире варваров мне вовсе места нет —
 
И видя пришлецов, толпящихся кругом,
 
Я с ними бился бы бок о бок с тем врагом,
 
Которого привык считать исчадьем ада,
 
Поскольку не имел понятья о другом.
 
 
 
Когда б я был ацтек — за дерзостность словес
 
Я был бы осужден; меня бы спас Кортес,
 
Он выгнал бы жрецов, разбил запасы зелий
 
И выпустил меня — «Беги и славь прогресс!»
 
Он удивился бы и потемнел лицом,
 
Узрев меня в бою бок о бок с тем жрецом,
 
Который бы меня казнил без угрызений,
 
А я бы проклинал его перед концом.
 
 
 
Я всюду был бы раб, заложник и чужак,
 
Хозяином тесним, обидами зажат,
 
Притом из тех рабов, что мстят непримиримо,
 
А вовсе не из тех, что молят и дрожат;
 
Но равнодушие брезгливых варварят,
 
Которые рабу «Свободен!» говорят,
 
Мне было бы страшней дряхлеющего Рима;
 
Изгнание жреца — скучнее, чем обряд.
 
 
 
На западе звезда. Какая тьма в саду!
 
Ворчит хозяйский пес, предчувствуя беду.
 
Хозяин мне кричит: «Вина, козлобородый!
 
Заснул ты, что ли, там?» — И я ворчу: «Иду».
 
По статуе ползет последний блик зари.
 
Привет, грядущий гунн. Что хочешь разори,
 
Но соблазнять не смей меня своей свободой.
 
Уйди и даже слов таких не говори.
 
 
 
2005 год
 
  
Августовская баллада
 
 
 
Вижу комнату твою — раз, должно быть, в сотый.
 
По притихшему жилью бродит морок сонный.
 
Свечка капает тепло, ни о чем не зная,
 
Да стучится о стекло бабочка ночная.
 
Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый.
 
Переложено белье крымскою лавандой.
 
Липы черные в окне стынут, как на страже.
 
Акварели на стене — крымские пейзажи,
 
Да в блестящей, как змея, черной рамке узкой —
 
Фотография моя с надписью французской.
 
 
 
Помнишь, помнишь, в этот час, в сумерках осенних
 
Я шептал тебе не раз, стоя на коленях:
 
«Что за дело всем чужим? Меньше, чем прохожим:
 
Полно, хватит, убежим, дальше так не сможем!
 
Слово молви, знак подай — нынче ли, когда ли,—
 
Улетим в такую даль — только и видали!»
 
 
 
Шум колесный, конский бег — вот и укатили,
 
Вот и первый наш ночлег где-нибудь в трактире.
 
Ты войдешь — и все замрут, все поставят кружки:
 
Так лежал бы изумруд на гранитной крошке!
 
Кто-то голову пригнет, в ком-то кровь забродит,
 
А хозяин подмигнет и наверх проводит:
 
«Вот и комната для вас; не подать ли чаю?»
 
«Подавай, но не сейчас… после…»
 
«Понимаю».
 
 
 
«Что за узкая кровать, — вскрикнешь ты в испуге,—
 
На которой можно спать только друг на друге!»
 
А наутро — луч в окне сквозь косые ставни,
 
Ничего не скажешь мне, да и я не стану,
 
И, не зная ни о чем, ни о чем не помня,
 
Улыбаясь, вновь уснем — в этот раз до полдня.
 
 
 
Мы уедем вечерком, вслед глядит хозяин,
 
Машет клетчатым платком, после трет глаза им…
 
Только скроемся из глаз — выпьет два стакана,
 
Промечтает битый час, улыбаясь пьяно.
 
 
 
Ах, дорога вдоль межи в зное полуденном!
 
В небе легкие стрижи, воздух полон звоном,
 
Воздух зыблется, дрожит, воздух полон зноя,
 
Путь неведомый лежит, а куда — не знаю.
 
Сколько верст еще и дней, временных пристанищ?
 
Не пытай судьбы своей. Впрочем, и не станешь.
 
 
 
…Август, август. Поздний час. Месяц в желтом блеске.
 
Путь скрывается из глаз, путь лежит неблизкий.
 
Еду к дому. До утра путь лежит полого.
 
Дым пастушьего костра стелется по лугу.
 
 
 
Август, август! Дым костра! Поздняя дорога!
 
Невеселая пора странного итога:
 
Все сливается в одно, тонет, как в метели,—
 
Только помнится: окно, липы, акварели…
 
Как пытался губы сжать, а они дрожали,
 
Как хотели убежать, да не убежали.
 
Ночь в окне. Глухая мгла, пустота провала.
 
Встала. Пряди отвела. В лоб поцеловала.
 
 
 
Август, август! Дым костра! Поздняя дорога!
 
Девочка моя, сестра, птица, недотрога,
 
Что же это всякий раз на земле выходит,
 
Что сначала сводит нас, а потом изводит,
 
Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных —
 
Только черная вода да осенний запах?
 
Ледяные вечера. Осень у порога.
 
Август, август. Дым костра. Поздняя дорога.
 
 
 
Век, и век, и Лев Камбек! Взмахи конской гривы.
 
Скоро, скоро ляжет снег на пустые нивы,
 
Ляжет осыпью, пластом — на лугу, в овраге,
 
Ветки на небе пустом — тушью на бумаге,
 
Остановит воды рек медленно и строго…
 
Век, и век, и Лев Камбек. Поздняя дорога.
 
 
 
Жизнь моя, не слушай их! Господи, куда там!
 
Я умру у ног твоих в час перед закатом —
 
У того ли шалаша, у того предела,
 
Где не думает душа, как оставит тело.