Последнее время

 
2004 год
 
  
«Приснился Тютчева новооткрытый текст…»
 
 
 
Приснился Тютчева новооткрытый текст —
 
Шестнадцать строчек нонпарели;
 
Он был из лучшего, и помнится — из тех,
 
Что строятся на параллели.
 
 
 
Уже он путался — в предсмертии, в бреду,
 
Усилье было бесполезно,
 
И обрывалась мысль, и словно на виду
 
Сама распахивалась бездна.
 
 
 
Он с бури начинал; с того, что двух начал
 
В ней есть слиянье роковое.
 
Два равных голоса он ясно различал
 
В ее смятении и вое.
 
 
 
Один был горний гром, боренье высших сил,
 
Второй был плач из преисподней,
 
И чем грознее шторм удары наносил,
 
Тем обреченней и бесплодней.
 
 
 
Стихия буйствует — сама, в себе, с собой,
 
С извечной злобой инородца —
 
И вдруг, покорная, как утренний прибой,
 
На милость берега сдается.
 
 
 
Не так ли и душа, он спрашивал, когда
 
Она пускается в мытарства
 
Для бунта жадного — и жалкого стыда
 
При виде тщетности бунтарства?
 
 
 
Не так ли и она, сама, в себе, с собой,
 
Без утешенья остается
 
И, утомленная безвыходной борьбой,
 
На милость Господа сдается?
 
 
 
Там был еще мотив — какой, не усмотреть,
 
И в нем особая отрада:
 
Там каждая строка пласталась, будто плеть
 
Дичающего винограда.
 
 
 
Все силится схватить опору на скалах,
 
И заплетается, и вьется,
 
И обрывается, и, воротясь во прах,
 
На милость хаоса сдается.
 
 
 
И вот я думаю — что он хотел сказать,
 
Коль верить в бред загробных сплетен?
 
Сознанье бренности с отвагой увязать —
 
Мол, только тот порыв, что тщетен,
 
 
 
Зовется доблестным? — Я это знал и так.
 
Покинуть Лимб трюизма ради?
 
Иль, видя мой распад, он подавал мне знак,
 
Что есть величье и в распаде?
 
 
 
Душа немотствует и лишь удивлена,
 
Как это вовремя примнилось.
 
На милость чью-нибудь сдалась бы и она,
 
Когда б надеялась на милость.
 
 
 
2004 год
 
  
«Словно на узкой лодке пролив Байдарский пересекая…»
 
 
 
Словно на узкой лодке пролив Байдарский пересекая,
 
Вдруг ощутишь границу: руку, кажется, протяни —
 
Там еще зыбь и блики, а здесь прохлада и тишь такая.
 
Правишь на дальний берег и вот очнешься в его тени.
 
 
 
Так я вплываю в воды смерти, в темные воды смерти,
 
В область без рифмы — насколько проще зарифмовать «Der Tod»,
 
Словно намек — про что хотите, а про нее не смейте;
 
Только и скажешь, что этот берег ближе уже, чем тот.
 
 
 
Ишь как прохладою потянуло, водорослью и крабом,
 
Камнем источенным, ноздреватым, в илистой бороде,—
 
И, как на пристани в Балаклаве, тщательно накорябан
 
Лозунг дня «Причаливать здесь»; а то я не знаю, где.
 
 
 
Все я знаю — и как причалить, и что говорить при этом.
 
В роще уже различаю тени, бледные на просвет.
 
Знаю даже, что эти тени — просто игра со светом
 
Моря, камня и кипариса, и никого там нет.
 
 
 
А оглянуться на берег дальний — что мне тот берег дальный?
 
Солнце на желтых скалах, худые стены, ржавая жесть.
 
Это отсюда, из тени, он весь окутан хрустальной тайной:
 
Я-то отплыл недавно, я еще помню, какой он есть.
 
 
 
Вдоль побережья серая галька, жаркая, как прожарка.
 
С визгом прыгает с волнолома смуглая ребятня,
 
Но далеко заплывать боится, и их почему-то жалко;
 
Только их мне и жалко, а им, должно быть, жалко меня.
 
 
 
Так я вплываю в темные воды, в запах приморской прели.
 
Снизу зелено или буро, сверху синим-синё.
 
Вот уже видно — заливы, фьорды, шхеры, пещеры, щели,
 
Столько всего — никогда не знал, что будет столько всего.
 
 
 
Камень источен ветром, изъеден морем, и мидий соты
 
Лепятся вдоль причала. Мелькает тропка. Пойдем вперед.
 
Славно — какие норы, какие бухты, какие гроты.
 
Жалко, что нет никого… а впрочем, кто его разберет.
 
 
 
2004 год
 
  
«Жил не свою. Теперь кукую…»
 
Жил не свою. Теперь кукую, все никак не разберу — как обменять ее? В какую написать контору. ру? Мол, признаю, такое горе, сам виновен, не вопрос, был пьян при шапочном разборе, взял чужую и унес, и вот теперь, когда почти что каждый вздох подкладку рвет, — прошу вернуть мое пальтишко, а в обмен возьмите вот. Я не сдавал ее в кружало, не таскал ее в кабак. И не сказать, чтоб слишком жала, — проносил же кое-как до тридцати семи неполных, не прося особых прав, не совершив особо подлых и не слишком запятнав. Тут брак какой-то, там заплата, что хотите, крепдешин. Тут было малость длинновато, извините, я подшил. Но, в общем, есть еще резервы, как и всюду на Руси. Иные чудища стозевны скажут — сам теперь носи, но до того осточертело это море дурачья, получужое это тело и душа незнамо чья, и эти горькие напитки (как ни бился, не привык), и эти вечные попытки приспособить свой язык, свои наречия, глаголы и служебные слова — под эти проймы, эти полы, обшлага и рукава, но главное — под эти дырки, дешевый лоск, ремень тугой… И «Быков» вышито на бирке. Но я не Быков, я другой! Причем особенно обидно, что кому-то в стороне так оскорбительно обрыдла та, моя! Отдайте мне! Продрал небось, неосторожный, понаставил мне прорех, — а ведь она по мерке сложной, нестандартной, не на всех, хотя не тонкого Кашмира и не заморского шитья… Она моя, моя квартира, в квартире женщина моя, мои слова, мои пейзажи, в кармане счет за свет и газ, и ведь она не лучше даже, она хуже в десять раз! И вот мечусь, перемежая стыд и страх, и слезы лью. Меня не так гнетет чужая, как мысль, что кто-то взял мою, мою блистающую, тающую, цветущую в своем кругу, а эту, за руки хватающую, я больше видеть не могу.