Последнее время

 
1998 год
 
  
«Он обязательно придет…»
 
 
 
Он обязательно придет,
 
Какой-нибудь другой,
 
Самовлюбленный идиот,
 
Восторженный изгой,
 
Из всех богоугодных дел
 
Пригодный лишь к письму,—
 
И будет дальше, за предел,
 
Тянуть мою тесьму.
 
 
 
Ему напутствий не даю,
 
Беды не отведу —
 
С чего б ему торчать в раю,
 
Коль я торчал в аду?
 
Какой ни дай ему совет
 
О смысле бытия —
 
Он все равно ответит «нет»,
 
Но сделает, как я.
 
 
 
Не может быть, чтоб ремесло
 
Осталось без осла,
 
Который, всем чертям назло,
 
Рожден для ремесла.
 
И он придет, и этот крест
 
Потащит на спине,
 
Пока ему не надоест,
 
Как надоело мне.
 
 
 
2001 год
 
  
Пэон четвертый
 
О Боже мой, какой простор! Лиловый, синий, грозовой, — но чувство странного уюта: все свои. А воздух, воздух ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И — вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, — в степь, в ее пахучую траву! Но, долетев до половины, развернувшись на лету, рванусь в подоблачье и снова поплыву.
Не может быть: какой простор! Какой-то скифский, а верней — дочеловеческий. Восторженная дрожь: черно-серебряная степь и море темное за ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними — тучи, тучи, тучи, с чернотой, с голубизной в разрывах, солнцем обведенные края — и гроздья гроз, и в них — текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, но несомненный я.
Так вот я, стало быть, какой! Два перепончатых крыла, с отливом бронзовым, — смотри: они мои! Драконий хвост, четыре лапы, гибкость змея, глаз орла, непробиваемая гладкость чешуи! Я здесь один — и так под стать всей этой бурности, всему кипенью воздуха и туч лиловизне, и степи в черном серебре, и пене, высветлившей тьму, и пустоте, где в первый раз не тесно мне.
Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, серый свет возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась и раздвинулась. Приказ или привет — еще не ведаю; мне, стало быть, туда. Я так и знал: все только начато. Я чувствовал, что взят не ради отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, и дивный хлад, кристальный душ по чешуе моей течет.
Туда, на зов, на дымный луч! Лети, не спрашивай причин, без сожаления о первом из миров, — туда, в пространство зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ и пиров! Туда, где облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет вечный гром, туда, где в битве, час неровен, я, глядишь, опять паду и вновь очнусь, уже на ярусе втором.
Лечу, крича: «Я говорил, я говорил, я говорил! Не может быть, чтоб все и впрямь кончалось тут!» Как звать меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где я теперь? Изволь, скажу, таранить облако учась одним движением, как камень из пращи: пэон четвертый, третий ярус, пятый день, десятый час. Вот там ищи меня, но лучше не ищи.
 
2001 год
 
  
V
   
Девочка с письмом
 
 
 
Вот толстая девочка с толстым письмом
 
Проходит вдоль пляжа с изрытым песком,
 
Вдоль моря, штормящего пятые сутки,
 
И мыса, что тонет в тумане морском.
 
Все как-то тревожно, не так, как вчера,
 
Уже москвичам собираться пора,
 
Сентябрь на носу, и штормит, и впервые
 
Из бухты боятся уйти катера.
 
 
 
Хоть солнце, но ветер. Во всем этом есть
 
Какая-то новая, внятная весть.
 
Письмо набухает тревогой и счастьем:
 
Еще не открыто, и страшно прочесть.
 
 
 
Под ветром акации сходят с ума:
 
Они понимают, что скоро зима,
 
А это начало иного отсчета
 
(Что, в сущности, ясно уже из письма).
 
Я был тут уместен, покуда в разгар
 
Сезона я впитывал крымский загар
 
И каждую ночь уплывал в Адалары,
 
А каждое утро ходил на базар.
 
Но нынче, когда наконец началось,
 
Сложи свою сумку и куртку набрось:
 
Курортный сезон проживается вместе,
 
А время штормов проживается врозь.
 
Летают обрывки вчерашних торжеств,
 
Скрипит под порывами ржавая жесть,
 
Отводит глаза продавец на базаре,
 
И городу странно, что я еще здесь.
 
А я и не здесь, но помедлить люблю
 
В кафе перед порцией «Гордона блю»,
 
У моря, которое нынче пустынно —
 
И даже нельзя помахать кораблю.
 
 
 
Мне нравится, в общем, что здесь сведены
 
Три главные ноты — точнее, струны,
 
На коих играл я, пока моей лире
 
Внимали читатели нашей страны.
 
Во-первых — приморского города тишь,
 
В котором остались по осени лишь
 
Любители странной поры межсезонья —
 
Пустеющих пляжей, ржавеющих крыш;
 
Затем — я любил межсезонье само,
 
В котором, как пел Сальватор Адамо
 
(А может, не пел, но годится для рифмы)
 
Так много тревоги. И в-третьих — письмо.
 
 
 
Как Лотман учил нас — а он ли не знал?—
 
Письмо — медиатор, тревожный сигнал,
 
Канал меж мирами, внушающий трепет
 
(Особенно тем, кто письма не читал).
 
Там может быть вызов, а может — тоска
 
Далекого друга, мальчишки, щенка,
 
Но все-таки главное — это начало
 
Чего-то, чего я не знаю пока.
 
 
 
Все резко, и в блеске электродуги
 
Обрезками лески, железки, фольги
 
Дробятся лучи на неистовой зыби
 
(Достань из конверта, прочти и сожги).
 
А главное, ветер. На этом ветру
 
Слезятся глаза, и бежит по двору
 
Воронка окурков и листьев платана
 
(Все брось, приезжай, а не то я умру)
 
 
 
Иди же вдоль пляжа не знаю куда,
 
Пока потерявшая разум вода
 
Горою вздымается рядом с тобою
 
И рушится, не оставляя следа;
 
Покуда под ветром скрипят фонари,
 
Покуда по рюмочным пьют рыбари,
 
Пока никому ничего не понятно,
 
И это мне нравится, черт побери!