Военный переворот (книга стихов)

 Хоть без битья поэта нет.
 Пиит обязан быть побитым
 Хотя б немного, just a bit,
 Но не обязан быть пиитом
 Любой, кто кем-нибудь побит.
 Легко считать себя пророком,
 Подсчитывая синяки
 И к ним в отчаянье глубоком
 Прикладывая медяки.
 Но сотня сотен слов облыжных,
 И бледный вид, и горький рок,
 И в спину брошенный булыжник
 Не говорят, что ты пророк.
 А то случится, что пророком
 Начнет считать себя любой,
 Фингал имеющий под оком
 Иль шрам над верхнею губой.
 Пророк! Твой путь не безобиден.
 Пророком быть — тяжелый крест.
 Пророк всегда угрюм и беден.
 Живет в пустыне. Мало ест.
 Но мало быть босым и голым
 И плечи подставлять под плеть,
 Чтобы сердца людей глаголом
 Не то что жечь — хотя бы греть.
 Друзья! Поэтому не стоит
 Свою тоску вздымать на щит.
 Пророк, как правило, не стонет.
 О старых шрамах он молчит.
 Ему ль считать себя страдальцем
 В юдоли грустной сей земли?
 Его не трогали и пальцем
 В сравненьи с тем, как бить могли.
1988
 РУБАЙЯТ 
 
 Я не делал особого зла, вообще говоря,
 Потому что такие дела, вообще говоря,
 Обязательно требуют следовать некой идее,
 А идей у меня без числа, вообще говоря.
 Я без просьбы не делал добра, вообще говоря,
 потому что приходит пора, вообще говоря
 Понимаешь, что в жизнь окружающих
 страшно вторгаться
 Даже легким движеньем пера, вообще говоря.
 Непричастный к добру и ко злу, вообще говоря,
 Я не стану подобен козлу, вообще говоря,
 Что дрожит и рыдает, от страха упав на колени,
 О своих пред Тобою заслугах вотще говоря.
 МУЗА 
 
 Прежде она прилетала чаще.
 Как я легко приходил в готовность!
 Стоило ей заиграть на лире,
 Стоило ей забряцать на цитре,
 Пальцами нежно перебирая
 Струны, порочный читатель, струны.
 После безумных и неумелых
 (Привкус запретности!) торопливых
 Совокуплений она шептала:
 "О, как ты делаешь это! Знаешь,
 Н. (фамилия конкурента)
 Так не умеет, хоть постоянно
 Изобретает новые позы
 И называет это верлибром,
 Фантасмагорией и гротеском.
 О, синхронные окончанья
 Строк, приходящих одновременно
 К рифме как высшей точке блаженства,
 Перекрестившись (прости нас, Боже!
 Как не любить перекрестной рифмы?)
 О, сладострастные стоны гласных,
 Сжатые губы согласных, зубы
 Взрывных, задыхание фрикативных,
 Жар и томленье заднеязычных!
 Как, разметавшись, мы засыпали
 В нашем Эдеме (мокрые листья,
 Нежные рассвет после бурной ночи,
 Робкое теньканье первой птахи,
 Непреднамеренно воплотившей
 Жалкую прелесть стихосложенья!)
 И, залетев, она залетала.
 Через какое-то время (месяц,
 Два или три, иногда полгода)
 Мне в подоле она приносила
 Несколько наших произведений.
 Если же вдруг случались двойняшки
 "Ты повторяешься", — улыбалась,
 И, не найдя в близнецах различья,
 Я обещал, что больше не буду.
 Если я изменял с другими,
 Счастья, понятно, не получалось.
 Все выходило довольно грубо.
 После того как (конец известен)
 Снова меня посылали к Музе
 (Ибо такая формулировка
 Мне подходила более прочих)
 Я не слыхал ни слова упрека
 От воротившейся милой гостьи.
 Я полагаю, сама измена
 Ей вообще была безразлична
 Лишь бы глагольные окончанья
 Не рифмовались чаще, чем нужно.
 Тут уж она всерьез обижалась
 И говорила, что Н., пожалуй,
 Кажется ей, не лишен потенций.
 Однако все искупали ночи.
 Утром, когда я дремал, уткнувшись
 В клавиши бедной машинки, гостья,
 Письменный стол приведя в порядок,
 Прежде чем выпорхнуть, оставляла
 Рядом записку: "Пока! Целую!".
 Это звучало: пока целую