Военный переворот (книга стихов)

 Здесь был мой город: от детской, в три этажа,
 Белеющей поликлиники — и до школы;
 И в школу, и в поликлинику шел, дрожа,
 А вспомню, и улыбаюсь: старею, что ли.
 Направо — угол проспекта, и дом-каре,
 Большой, с магазином "Вина"
 и вечной пьянкой,
 но эти окна! И классики во дворе
 С "немой", "слепой", "золотой",
 с гуталинной банкой!
 Здесь ходят за хлебом, выгуливают собак,
 Стирают белье, глядят, как играют дети,
 готовят обед — а те, кто живет не так,
 Живет не так, как следует жить на свете.
 Да, этот мир, этот рай, обиход, уют,
 Деревья, скверик с качелями и ракетой
 И райские птицы мне слаще не запоют,
 Чем эти качели, и жизни нет, кроме этой.
 Свет окон, ржавчина крыш, водостоков жесть,
 Дворы, помойки, кухонная вонь, простуда
 И ежели после смерти хоть что-то есть,
 То я бы хотел сюда, а не вон отсюда.
 * * * 
 
 Эгоизм болезни: носись со мной,
 неотступно бодрствуй у изголовья,
 поправляй подушки, томись виной
 за свое здоровье.
 Эгоизм здоровья: не тронь, не тронь,
 Избегай напомнить судьбой своею
 Про людскую бренность, тоску и вонь:
 Я и сам успею.
 Эгоизм несчастных: терпи мои
 вспышки гнева, исповеди по пьяни,
 Оттащи за шкирку от полыньи,
 Удержи на грани.
 Эгоизм счастливых: уйди-уйди,
 не тяни к огню ледяные руки,
 У меня, глядишь, ещё впереди
 не такие муки.
 Дай побыть счастливым — хоть миг, хоть час,
 Хоть куда укрыться от вечной дрожи,
 Убежать от жизни, забыть, что нас
 Ожидает то же.
 О, боязнь касаться чужих вещей!
 Хорошо, толпа хоть в метро проносит
 Мимо грязных тряпок, живых мощей,
 Что монету просят.
 О боязнь заразы сквозь жар стыда:
 Отойдите, нищие и калеки!
 И злорадство горя: иди сюда,
 заражу навеки!
 Так мечусь суденышком на волне
 Торжества и страха, любви и блуда,
 То взываю к ближним: "Иди ко мне!",
 То "Пошел отсюда!".
 Как мне быть с тобой, эгоизм любви,
 Как мне быть с тобой, эгоизм печали
 Пара бесов, с коими визави
 Я сижу ночами?
 А вверху, в немыслимой высоте,
 где в закатном мареве солнце тает,
 презирая бездны и те, и те,
 альтруизм витает.
 Над моей измученной головой,
 Над счастливой парой и над увечной,
 Он парит — безжалостный, неживой,
 Безнадежный, хладный, бесчеловечный.
 * * * 
 
 Вот мать, потерявшая сына. В её комнатушке
 Одни фотографии:
 в десять, в двенадцать, в шестнадцать,
 а умер он в двадцать,
 желтуху схватив "на картошке".
 Из армии целым пришел — в институте погиб.
 Теперь ему было бы тридцать. Она прозябает
 в научном издательстве,
 вечно на грани банкротства,
 весь день редактирует, на ночь берет переводы,
 порой голодает, но жалоб не слышит никто.
 И некому слышать. Подруг у неё не осталось,
 Друзья её сына заходят все реже и реже,
 У них уже дети, работы, заботы, разводы,
 И им все труднее о чем-нибудь с ней говорить:
 Они вспоминают о сыне расплывчато, смутно
 все те же словечки, поступки…
 Но дело не в этом,
 Не в этих повторах.
 Он смотрит со всех фотографий,
 Больших или малых.
 И в комнате трудно дышать.
 Никто не выносит такой концентрации горя,
 Такого раскаянья. Всякая мать-одиночка
 На сына орет, чуть он вырастет из-под опеки.
 Она это помнит и медленно сходит с ума.
 О Господи, как она кается в каждом скандале,
 О, как она просит прощенья за каждое слово,
 за каждую вспышку… И если он все это видит,
 Он в этой же муке раскаянья тянется к ней.
 И это раскаянье их обоюдное, эта
 взаимная, слезно-немая мольба о прощеньи
 все в комнате полнит,
 и в ней невозможно остаться
 на час или два — потому что душе невтерпеж.
 Душа не выносит такой чистоты обожанья,
 Любви невозможной, безмерной,
 беспримесной, чистой,