Военный переворот (книга стихов)

 Я оправданий не ищу годам своей тщеты,
 Но был же в этом тайный смысл?
 Так это будешь ты.
 О, ясно помню давний миг,
 когда мне стало страшно:
 Несчастный маленький старик
 лобзал старуху страстно,
 И я подумал: вот и мы! На улицах Москвы
 Мне посылались иногда знаменья таковы.
 Ты приведешь меня домой,
 и с первого же взгляда
 Узнаю лампу, стол хромой
 и книги — те, что надо.
 Свеча посветит пять минут и скоро догорит,
 Но с этой жизнью, может быть,
 отчасти примирит.
1991
 * * * 
 
 Душа страшится стереоскопии.
 Ей жутко в одиночестве своем,
 Когда с неумолимостью стихии
 В картинке разверзается объем.
 Оттуда веет холодом, распадом,
 Крушением надежд, чужой судьбой,
 С её тоской, с её крысиным ядом,
 С её уменьем заражать собой.
 И, как на фотографии объемной,
 В пространстве, утешительно пустом,
 Сместишься вбок, заглянешь в угол темный:
 Тень за кустом, убийца под мостом.
 Душе спокойней с плоскою картинкой,
 Лишенной непостижной глубины,
 С расчисленно петляющей тропинкой
 Среди рябин, осин и бузины.
 Душе спокойней с плоскостью пейзажной,
 Где даль пуста, а потому чиста,
 Где деревянный мост, и воздух влажный,
 И силуэт цветущего куста.
1990
 НОВОСИБИРСКАЯ ЭЛЕГИЯ 
 
 …И ощущенье снятого запрета
 Происходило от дневного сна,
 И главный корпус университета
 Шумел внизу, а тут была она,
 Была она, и нам служила ложем
 Гостиничная жесткая кровать,
 И знали мы, что вместе быть не можем,
 И мне казалось стыдно ревновать.
 Потом была прекрасная прохлада,
 И сумеречно-синее окно,
 И думал я, что, в общем, так и надо,
 Раз ничего другого не дано:
 Ведь если нет единственной, которой,
 И всякая любовь обречена…
 Дождь барабанил за квадратной шторой,
 Смущаясь неприступностью окна,
 На коврике валялось покрывало,
 И в этом был особенный покой
 Безумия, и время застывало,
 Как бы на все махнувшее рукой.
 И зыбкий мир гостиничного крова,
 И лиственные тени на стене
 Божественны, и смысла никакого,
 И хорошо, тогда казалось мне.
 Тогда я не искал уже опоры,
 Не выжидал единственной поры
 И счастлив был, как жители эпохи,
 Которая летит в тартарары.
 Чего уж тут, казалось бы, такого
 Дождь заоконный, светло-нитяной,
 И создающий видимость алькова
 Диван, зажатый шкафом и стеной?
 Мне кажется, во времени прошедшем
 Печаль и так уже заключена.
 Печально будет все, что ни прошепчем.
 У радости другие времена.
1991
 ПОСЛАНИЕ К ЕВРЕЯМ 
 
 
"В сем христианнейшем из миров 
Поэты — жиды." (Марина Цветаева) 
 В душном трамвае — тряска и жар,
 как в танке,
 В давке, после полудня, вблизи Таганки,
 В гвалте таком, что сознание затмевалось,
 Ехала пара, которая целовалась.
 Были они горбоносы, бледны, костлявы,
 Как искони бывают Мотлы и Хавы,
 Вечно гонимы, бездомны, нищи, всемирны
 Семя семитское, проклятое семижды.
 В разных концах трамвая шипели хором:
 "Ишь ведь жиды! Плодятся, иудин корено!
 Ишь ведь две спирохеты — смотреть противно.
 Мало их давят — сосутся демонстративно!".
 Что вы хотите в нашем Гиперборее?
 Крепче целуйтесь, милые! Мы — евреи!
 Сколько нас давят — а все не достигли цели.
 Как ни сживали со света, а мы все целы.
 Как ни топтали, как не тянули жилы,
 Что не творили с нами — а мы все живы.
 Свечи горят в семисвечном нашем шандале!
 Нашему Бродскому Нобелевскую дали!
 Радуйся, радуйся, грейся убогой лаской,
 О мой народ богоизбранный — вечный лакмус!
 Празднуй, сметая в ладонь последние крохи.
 Мы — индикаторы свинства любой эпохи.
 Как наши скрипки плачут
 в тоске предсмертной!
 Каждая гадина нас выбирает жертвой
 Газа, погрома ли, проволоки колючей
 Ибо мы всех беззащитней — и всех живучей!