Собрание сочинений. Том 5. Покушение на миражи:-роман]. Повести

Молчание в ответ, только настороженно скрипели синагогские скамьи.
— Суббота для человека или человек для субботы?..
Несмелая тишина.
— Руку! — Маною резко, окриком. — Протяни руку!
Бескостная рука Маноя шевельнулась и поднялась… Никто почему-то не ахнул, не удивился. Похоже, сам Маной тоже.
Гость взял его ладонь.
— Мне подал руку — подашь теперь каждому. Только надо сильно желать. Что богу до тех, кто ничего не желает, даже здоровья себе… — Он оттолкнул от себя Маноя. — Иди!.. Смелей, смелей! Ты человек, как и все!
И Маной пошел, его качало от изумления, и руку он нес приподнятой, боялся опустить.
— Посему Сын Человеческий есть господин субботы! — возвестил гость и двинулся вслед за Маноем.
Капернаум славил пророка, а Бен-Рувим был посрамлен. Симон гордился, что назаретянин становился в его доме. Женщины сходились к источнику с кувшинами и толковали о том, что Сын Человеческий — тот самый, кого выжидали евреи многие века. Он послан Иеговой вернуть величие дому Давидову…
И все знали — пророк двинется дальше, сначала в соседнюю Вифсаиду — с закатом солнца, подгадывая к вечеру, чтоб под новым кровом собрать новых слушателей.
Но еще днем Бен-Рувим послал в Вифсаиду своего человека к знакомому фарисею Садоку…
Вифсаида ничем не отличалась от других глухих галилейских городишек кремнистые тропинки сбегают от одной плоской хижины к другой, обрываются на берегу просторном и каменистом. Но жила Вифсаида наособицу. Неширокий здесь Иордан отделяет ее от всех, за спиной громоздятся спаленные горы, земля обетованная кончается тут, а потому каждый житель Вифсаиды с особым рвением старался хранить Закон.
Из этого упрятанного в дальний угол городка если и уходили в Иудею, то не пророки, а секарии, презиравшие слово, действовавшие кинжалом. Наказав смертью отступников благочестия, они спешили возвратиться сюда. Вифсаида укроет и от римлян и от слуг первосвященника — горы здесь дики, в них полно незримых расщелин и потаенных пещер.
Самый благочестивый в Вифсаиде — фарисей Садок, не похожий на всех других фарисеев, покрытых жиром и гордыней. Он жилистый, обгоревший на солнце, как головешка, ходит во вретище, ест что придется, не ищет себе ни выгоды, ни славы. Его боялись по всему побережью вплоть до суетной и спесивой Тивериады. И шепотом поговаривали — Садок может протянуть руку даже к Иерусалиму.
Слух о новом пророке долетел и сюда, судили, гадали и ждали, как отзовется о нем Садок. И тот заговорил словами Иезекииля:
— Пророки твои, Израиль, как лисицы в развалинах. Они видят пустое и предвещают ложь, говоря «Господь сказал», а Господь не посылал их… И будет рука моя против этих пророков, видящих пустое и предвещающих ложь…
После полудня, когда жара стала спадать, из всех домов начали стягиваться к берегу. Виноградари забыли о своих виноградниках, кожевники бросили свои замоченные кожи, рыбаки не собирали сети к вечернему лову, топтались на берегу, переговаривались, вглядывались в море, ждали — не покажется ли лодка.
Она показалась, когда за далекими отсюда Кармельскими горами солнце стало погружаться в зеленые воды великого моря.
Весла, вырываясь из воды, тревожно отсвечивали на закате. С каждым взмахом барка приближалась к берегу. Сосредоточенное молчание нарушил Иоанн, младший из сыновей Зеведеевых, которых за неумеренную восторженность и шумливость Сын Человеческий назвал недавно «сыновья громовы».
— Весь город высыпал! — выкрикнул Иоанн радостно.
Серьезный Симон, радовавшийся и огорчавшийся только про себя, обронил:
— Не нравится мне.
— Не нравится, что встречают учителя? — возмутился Иоанн.
— Слишком дружно встречают.
Толпа на берегу была настораживающе неподвижна — ни одного взмаха руки, никто не бежит к воде, чтоб первому встретить нового пророка, сплоченно стоят. И Симона поддержали:
— Вифсаида не любит гостей.
— В ней никому не верят.
— Даже друг дружке только по праздникам.
— Разбойный город.
И юный Иоанн, «сын громовый», растерянно промолчал.
— Учитель наш, — сказал Симон, — похоже, недоброе там затеяли.
Учитель из Назарета, сидевший на носу, оглянулся с блуждающей улыбкой. Он не боялся толпы, он верил в свою силу над ней.
— Берег близко, — ответил он. — Высадите меня и поверните прочь, если боитесь.
— Я останусь с тобой, учитель! — воскликнул Иоанн.
Симон недовольно помолчал и сдержанно возразил:
— Куда нам поворачивать? Глаголы жизни вечной у тебя. Под носом барки заскрипела галька.
От толпы отделилось десятка два мужчин. Впереди, наструненно прямой, несущий на своих плечах рубище, как Аарон червленые ризы, выступал Садок. Он подошел к самой воде.
— Тот, кто называет себя Сыном Человеческим, пусть выйдет на берег. Остальные останутся в лодке.
За спиной усохшего Садока стояли рослые и хмурые вифсаидцы, а дальше сплоченная толпа…
— Нас очень мало, учитель, — тихо обронил Симон.
— Кто может спасти того, кто пришел спасать других? — возразил Сын Человеческий и полез из барки.
Симон поспешно выпрыгнул в воду, подхватил на руки учителя, перенес на берег. За ним перемахнул через борт Иоанн.
— Ты слышал, Симон сын Ионы!.. Ты знаешь, что Садок из Вифсаиды не любит повторять дважды!
— Разве я один могу помешать вам? — спросил Симон.
— Ты нам просто не нужен, как и тот безбородый, который поспешил за тобой.
Учитель кивнул Симону на лодку:
— Уходите… Им легче иметь дело с одним.
— Каждый может взять камень, учитель…
— Для этого еще надо нагнуться. Уходите в лодку оба!
И Симон повиновался, подтолкнув Иоанна к барке, сам следом вскарабкался через борт.
— Лучше будет, если вы отплывете подальше. И совсем хорошо, когда вернетесь назад, — посоветовал Садок.
Но барка не двинулась с места.
Садок тронул за рукав пророка, и они направились к толпе, оба низкорослые, неторопливые, одинаково преисполненные достоинства. За ними, с хрустом давя гальку, вышагивали сопровождавшие.
Толпа при приближении зашевелилась, раздвинулась и вновь сомкнулась, скрыв учителя от учеников.
Вплотную тугая пустота, ее сжимает плотный круг лиц, безбородых и бородатых, мужских и женских, старчески немощных и налитых угрюмой силой, родственно схожих нелюдимой настороженностью. Много ли тут счастливых? Есть ли хоть один в этом слитном круге? У каждого наверняка своя беда, свои горести, большие иль малые. Беды разные, а страдания у всех одинаковы, одни и надежды — о благополучии, о справедливости. Он дерзнул прийти к ним, позвать в вымечтанное царство, где нет несчастных, нет ни обидчиков, ни обиженных, но вот обложен со всех сторон, как опасный зверь.
И Садок окружен вместе с ним — толпа предоставила ему право судить.
Садок понимает — ежели не осудит, не справится, сам будет судим.
Толпу да, похоже, и Садока озадачивает спокойствие гостя — стоит в пустоте, маленький, нелепый, в тяжело обвисшей одежде, беззащитно жалкий, но глаз не прячет, затравленно не озирается и не храбрится вызывающе. Прост до оторопи, до смущения.
— Ты называешь себя Сыном Человеческим? — Слова Садока, как железные скрежещут друг о друга.
— А чьим сыном я могу быть? Или ты сам не из рода человеческого? Или я не похож на тебя? — Он отвечал не напрягая голоса, однако внятно, слышно всем.
— Правда ли, что ты говорил — послан от Бога?
— Правда.
— И после этого считаешь — я похожу на тебя? Кто из нас посмеет сказать людям: меня послал Бог?! Таким был один Моисей.
— Ты ошибаешься. Каждый из нас послан на землю Богом. Толпа завороженно замерла, а Садок озадаченно промолчал. Но он ничуть не смутился, он еще только прощупывал приезжего, не наносил удара. Теперь пришло время…
— Называл ли ты себя господином субботы? — спросил он. Ответ сразу, без запинки, без раздумья: