Полет Ящера

Это тоже было данью окружающим, своего рода обманом. Классическое определение свободы, как осознанной необходимости. Я осознал и подчинился.
В полдень от Серафима переслали сочувственную записку, клянущую убийц жены, а часом позже поспешил лично засвидетельствовать гнев и скорбь полковник Сережа. Знаки внимания я принимал с печальной благосклонностью, однако империя сжалась и притихла в ожидании бури. Они были правы. Я не мог промолчать и отсидеться. Иначе Ящер не был бы Ящером. Я просто не мог их разочаровывать. А потоку уже к вечеру, вылакав бутыль коньяка и нокаутировав бедного Каротина, в лице коего хотелось наказать всех адвокатов разом, я натянул на себя широкополую шляпу и объявил о начале крестового похода. Обойтись без рейда возмездия было просто невозможно. Дин проголосовал за, утюг - против, Гонтарь по долгу службы осторожно воздержался. Но вылазке войск, так или иначе, суждено было состояться. Я дал отмашку, и экипажи бросились занимать места по расписанию. Рассевшись по машинам и образовав подобие правительственной колонны (только что без облаченных в кожу мотоциклистов), мы двинули по злачным местам нашей каменной урбанизированной цивилизации.
Город был крут и многозуб, как старая акула. Говорят, у морских хищниц зубы растут из глубины пасти, рядами смещаясь к краю, выворачиваясь на губах наружу, по морде сползая до самого хвоста. Потому такая и жесткая у них шкура. Да и как иначе, если вместо чешуи - натуральные зубы! Вывернутая наизнанку пасть - куда как удобнее! Почти как вывернутый наизнанку желудок. И сколь умно! Из малого последний враз превращается в необъятный, угрожая всему миру и этот самый мир в принципе имея внутри себя. В зависимости от того - как смотреть и откуда. Бот и город у меня вызывал аналогичные ассоциации. Уличные кишочки, желчные загаженные протоки автострад - все вместе это парило, дышало и беспрестанно испражнялось. Прогорклый туман над крышами внушал отвращение, журчание под люками канализационных тоннелей вызывало рвотные спазмы. Город был мерзок и город был страшен. Его сложно было брать приступом, - проще было разрушить.
Кое-какой план намеченной операции у меня, конечно же, имелся. Лучше многих других я знал, какие из городских проспектов отданы на попечение нарко-торговцев, а на каких правит её величество проституция. В катранах и казино, барах и ресторанах ежевечерне сидели сотни и тысячи существ, коих называть горожанами и гражданами представлялось абсолютной ересью. Этих людей я и собирался сегодня обидеть. Не уничтожить - нет, попросту немного покусать. И если не всех, то хотя бы малую толику.
«Белые жилетки» за роскошными столами в окружении загорелых дам лениво посасывали французские вина, лучась превосходством, свысока толковали о последней политике премьеров. Крутые парни с воловьими загривками толклись в прокуренных бильярдных, с азартом просчитывая очередное кидалово, на калькуляторах сбрасывая проценты на общак и друзей. В евросаунах и массажных салонах, похрюкивая в ваннах-джакузи, с русалками в обнимку возлежали пузатые генералы. Скрытные камеры снимали их в профиль и в фас, лежа и стоя, однако пузатых вояк это нимало не беспокоило. Резвились сытыми жеребчиками, наверстывали упущенное в молодые офицерские годы. Эти ребята вообще не желали ничего просчитывать, потому как нельзя объять необъятное, а войной, их первейшим хлебом, мир не переставал жить ни на мгновение. Кто хотел, имел все, - и счастье, что убогонькие их претензии не простирались выше известных пределов. Они пили, ели и похмелялись, глотали кубометрами никотин и ежесекундно совокуплялись. Каждый считал себя князьком и феодалом, у каждого имелась своя уютная вотчина. В богатых ресторанах пыжились над тарелками клерки и юристы, по соседству надирались вельможные слуги гордумы, горсовета и прочих «горов». Их было до головокружения много, и множество это яснее ясного объясняло, отчего трещат по швам всевозможные бюджеты. Воровали всегда и с размахом, но сейчас не воровали, а хапали, распахнув ручищи, забрасывая не сачки, а целые неводы. Аналогичным образом хапали, должно быть, только в войну четырнадцатого года под носом у горе-царя, под крылышком милейшего Распутина. Так или иначе, но обидеть хотелось многих, и потому парни Дина-Гамбургера вооружились вполне серьезными машинками, охрана, набранная Гонтарем, запаслась бамбуковыми палочками, битами и клюшками. Растягивая жирные губы в вульгарной улыбке, город дышал мне в лицо, я собирался ответить пощечиной.
Начали же мы с центрального дансинга. Нет, разумеется, помешанные на африканских ритмах тинэйджеры нас не интересовали. Никто не собирался их-и без того тронутых - трогать. Однако в фойе дансинга постоянно околачивались несколько петушков, торгующих порошками «экстази». Первая ступень в никуда, решающий шажочек в пропасть. Помогали шагнуть и прыгнуть, беря за руку, подбадривая дешевыми словесами, именно эти ублюдки. Они и приняли пробный удар моей разгоняющейся конницы. Торгашей прижали к стеночке и в пару минут сделали калеками. Разумеется, примчались битюги из охраны дансинг-клуба, но только для того, чтобы улечься рядышком с продавцами. Орлы Дина работали свирепо и от души. Что называется - за себя и за тех парней, что остались в мясорубке возле «Южного». Каждый из них стоил троих, и мы прошли сквозь высланный заслон, как нож сквозь масло. Богему, попыхивающую коноплей и опием в коридоpax, словно повымело. Оцепив все выходы, мы рванули прямиком к распорядителю.
В кабинете дирекции, уложенной, само собой, рылом в пол, был устроен форменный шмон. Искали ширево, искали оружие. Я от души надеялся что-нибудь найти. Для расправ - даже самых беспредельных - нужен повод. То, что теоретически повод есть, я, конечно, знал, но знание следовало подкрепить уликами. увы, ни стволов, ни героина с гашишом мы не нашли. Зато визжащий и прячущийся под стол от моих пинков директор колонулся, как гнилой орех. Признаюсь, мне доставляло прямо-таки жесточайшее наслаждение долбить его гипсом. Нога зудела и разгоралась от ударов. Не в силах остановиться, я спрашивал и бил. Он верещал и рассказывал. Все без утайки, с именами и датами - по полной программе. Оставалось только сожалеть, что нет поблизости господина Костикова. Оформили бы как добровольное признание. Проще простого! Тем более, что набиралось признаний - преогромный воз с телегой, на вполне приличный американский срок - лет этак на сто или двести. И было вдвойне горько, что никого из работяг дансинга не посадят. Скорее всего - никогда. Потому как скользкие твари. До жути живучие…