Полет Ящера
Пару раз я бывал у него мимоходом и мимоездом, однажды даже сподобился выручить. Розового романтика взяла за кадычок налоговая бригада. Кому-то там он не так продал мед, и кто-то его, разумеется, оставил с носом. Налоговых комиссаров тонкости произошедшего абсолютно не волновали, и пасечнику намеревались влупить штраф за злостную неуплату налогов, плюс штраф за неприменение штрафных санкций по отношению к должникам. Короче, сплошная буква «ША». История вполне годная для анекдота, если бы не её грозная реалистичность. Получалось, что бедолага Виссарион обязан был в одиночку накатить на торговых барыг с требованием выплаты тех самых ша-образных процентов, определенная толика с которых, разумеется, должна была отслюниться в закрома родины. Смешно, но не забавно. Пасечника и впрямь легко было упрекнуть в излишнем романтизме, но столь далеко не простирался даже его безбрежный наив. Виссарион приуныл и опустил руки. Проблема казалась неразрешимой, ульи и прочие медоносные приспособы с легким сердцем можно было выбрасывать в костер, дело свернуть, а собирателей податей поздравить с очередной победой на кулацком фронте. Так бы оно и случилось, но, на счастье Виссариона, поблизости оказался я, и положение быстренько выправилось. Ганс съездил к барыгам за штрафом, сказал заветное «сим-сим», погрозил кулаком и в пять минут получил все искомое. Вызванный финансист экстренно прошерстил предъявленные комиссарами бумажки, и столь напугавшие Виссариона цифирки оказались, конечно, завышенными, на что и было с упреком указано господам опричникам. Последние встали поначалу в позу атакующего богомола, но, унюхав чуткими ноздрями, кто над пасечником распахнул «зонт», немедленно попритихли. Пасека осталась за хозяином…
Клоня голову и пощипывая на ходу клевер, конь более не изъявлял желания двигаться. Со стоном я соскользнул с седла, сделав шаг, чуть было не вскрикнул. Левое колено сгибалось, как и положено, но с правым стряслось что-то невероятное. Веселая ночка сжевала не только гипс, но и коленную чашечку. А точнее колено жутковатым образом переместилось назад! Ногу приходилось сгибать по-птичьи - на манер страусиной. При этом каждый шаг сопровождался такой мучительной болью, что на глазах сами собой выступали слезы.
Наверное, я просто устал. Человек не может болеть и сражаться вечно. Вид зеленых чешуйчатых ступней вкупе с невозможностью распрямить спину приводил в состояние бессильного бешенства. Позвоночник продолжало выламывать, и объяснение этим симптомам я находил в тех же чудовищных трансформациях. Меня сгибало замысловатой дугой, и глядеть вверх, запрокидывая голову, становилось все труднее. Зуд, что ранее терзал только ноги, мало-помалу распространился по всему телу. Это лезла из кожи проклятая чешуя. Теряя шерсть, обезьяна становится человеком, обрастая чешуей, последний превращается в пресмыкающееся.
Кое-как доковыляв до бревенчатой избушки, я поднялся на скрипучее крыльцо и сделал очередное открытие: за прошедшую ночь я подрос и раздался вширь. Неудивительно, что иноходец мой крепко приморился. Чтобы войти в дом, мне пришлось развернуться боком и основательно переломиться в пояснице. И все равно затылок шкрябнуло о дверную раму. Содрогаясь от озноба, я шагнул вперед и повалился. Усталость и боль возымели свое. Напряжение спало, я дал волю слезам. Я не рыдал и не заламывал рук в истерике, но слезы катили по щекам, как сок из подраненной березы - только успевай подставлять посудину! Когти скребли по полу, в раздутых икрах пульсировала чужая неведомая сила. То есть, может быть, и не чужая, но оттого мне не становилось легче.
- Виссарион! - горло мое стискивали спазмы, голос предательски дрожал. - Где ты, Виссарион!..
Но он и без того стоял уже рядом, суетясь надо мной, пытаясь подсунуть под голову что-то мягкое.
В рот пролилась терпкая обжигающая струя, и теплая ладонь заботливо легла на пылающий лоб. На короткий миг я ощутил всепоглощающее чувство покоя. Я был болен, но я был не один, и странное, памятное с детства ощущение защищенности накатило бережливой волной, укутав в дремотный кокон. Щелкнуло аварийное реле, всем моим защитным системам был дан отбой, я потерял сознание.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Засмотрится девочка с куклой на странный пейзаж, где запутаны деревьев руки и радость и вечная невиноватость…
Ольга Казанцева
Мы сидели за столом и завтракали. Виссарион угощал сытно и просто - котелком гречневой каши, солеными грибами, ржаным хлебом и медовухой.
Как оказалось, проспал я весь вечер и всю ночь. Разумеется, отдых помог. По крайней мере, я пришел в себя, и пробудившийся аппетит был первым тому доказательством. В паузах между глотками я продолжал рассказывать Виссариону о всех минувших событиях - о «Харбине» и «синих», о жутковатой кончине Флопа и гибели Елены, о странностях, заполонивших город от края и до края. Хозяин пасеки внимательно слушал, и я не скупился на подробности. Мне нечего было от него скрывать. Возможно, многое он мог бы понять даже лучше Ганса и Гонтаря. Такое тоже случается сплошь и рядом. Друзья оказываются глухи, а вчерашние недруги неожиданно понимают все с полуслова. Назвать Виссариона недругом я, конечно, не мог, однако и в списках друзей он давненько не числился.
Повествуя о своих мытарствах, я и сам внимал себе со стороны, в очередной раз взвешивая на весах чрезвычайность всего происшедшего, осторожно продвигаясь вдоль вереницы загадок, вновь и вновь поражаясь их очевидной несоразмерности. В такие мгновения я спотыкался на полуслове, и приходило смущение завравшегося говоруна. Чудно, но я всерьез начинал сомневаться в излагаемых фактах, в голове самовольно начинали зарождаться сомнения. Да было ли это в действительности? Не приснилось ли, пока лежал без сознания? Во всяком случае - рассмейся Виссарион над моей историей, я бы не удивился.
- Хочешь верь, а хочешь не верь, но это был самый настоящий бериевский переворот! Погоны, униформа, автоматы ППШ… И ведь жену с подругой умудрились туда приплести! Приятелей, коллег - все до последней буковки вписали в эту нелепую историю! - Я потрясенно качнул головой. Наколов вилкой парочку скользких опят, переправил в рот, с удовольствием захрустел.