Полное собрание стихотворений под ред. Фридмана

 
Последняя весна 
("В полях блистает май веселый!..") 
В полях блистает май веселый! 
Ручей свободно зажурчал, 
И яркий голос филомелы 
Угрюмый бор очаровал: 
Всё новой жизни пьет дыханье! 
Певец любви, лишь ты уныл! 
Ты смерти верной предвещанье 
В печальном сердце заключил; 
Ты бродишь слабыми стопами 
В последний раз среди полей, 
Прощаясь с ними и с лесами 
Пустынной родины твоей. 
«Простите, рощи и долины, 
Родные реки и поля! 
Весна пришла, и час кончины 
Неотразимый вижу я! 
Так! Эпидавра прорицанье 
Вещало мне: в последний раз 
Услышишь горлиц воркованье 
И гальционы тихий глас; 
Зазеленеют гибки лозы, 
Поля оденутся в цветы, 
Там первые увидишь розы 
И с ними вдруг увянешь ты. 
Уж близок час... Цветочки милы, 
К чему так рано увядать? 
Закройте памятник унылый, 
Где прах мой будет истлевать; 
Закройте путь к нему собою 
От взоров дружбы навсегда. 
Но если Делия с тоскою 
К нему приближится, тогда 
Исполните благоуханьем 
Вокруг пустынный небосклон 
И томным листьев трепетаньем 
Мой сладко очаруйте сон!» 
В полях цветы не увядали, 
И гальционы в тихий час 
Стенанья рощи повторяли; 
А бедный юноша... погас! 
И дружба слез не уронила 
На прах любимца своего: 
И Делия не посетила 
Пустынный памятник его. 
Лишь пастырь в тихий час денницы, 
Как в поле стадо выгонял, 
Унылой песнью возмущал 
Молчанье мертвое гробницы. 
    ‹1815› 
Последняя весна. Впервые — ВЕ, 1816, № 11, стр. 181—183. Печ. по «Опытам», стр. 72—74. Подражание известной элегии французского поэта Шарля Юбера Мильвуа (1782—1816) «La chute des feuilles». Батюшков характеризовал Мильвуа как «одного из лучших французских стихотворцев нашего времени» (см. на стр. 308 его примеч. к элегии «Гезиод и Омир — соперники»). П. А. Плетнев подчеркивал «совершенство» элегии, особенно по сравнению с переводом того же произведения Мильвуа, сделанным поэтом М. В. Милоновым («Сочинения и переписка П. А. Плетнева», т. 1. СПб., 1885, стр. 17). Белинский писал по поводу элегии: «Сколько души и сердца в стихотворении «Последняя весна», и какие стихи!» (Б, т. 7, стр. 237). Напротив, Пушкин считал элегию «неудачной» (П, т. 12, стр. 263), но тем не менее использовал ее мотивы в ряде своих произведений (например, в описании могилы Ленского в «Евгении Онегине»). 
Филомела — соловей. 
Эпидавр — древнегреческий город, в котором господствовал культ Эскулапа, бога врачебного искусства. 
Гальциона — чайка.  
 
К друзьям 
("Вот список мой стихов...") 
         Вот список мой стихов, 
Который дружеству быть может драгоценен. 
     Я добрым гением уверен, 
     Что в сем дедале рифм и слов 
         Недостает искусства: 
Но дружество найдет мои в замену чувства — 
     Историю моих страстей, 
     Ума и сердца заблужденья, 
Заботы, суеты, печали прежних дней 
     И легкокрылы наслажденья; 
     Как в жизни падал, как вставал, 
     Как вовсе умирал для света, 
Как снова мой челнок фортуне поверял... 
И словом, весь журнал 
Здесь дружество найдет беспечного поэта, 
         Найдет и молвит так: 
     «Наш друг был часто легковерен; 
Был ветрен в Пафосе; на Пинде был чудак; 
Но дружбе он зато всегда остался верен; 
Стихами никому из нас не докучал 
     (А на Парнасе это чудо!), 
     И жил так точно, как писал... 
         Ни хорошо, ни худо!» 
Февраль 1815 
К друзьям. Впервые — «Опыты», стр. 3, в качестве посвящения 2-й части. Послание в феврале 1815 г. было собственноручно вписано Батюшковым в БТ как посвящение, с заголовком «Дмитрию Николаевичу Блудову». 
Дедал — древнегреческий лабиринт, названный по имени его строителя; здесь в значении: памятник, строение. 
Пафос — здесь: любовь. 
На Пинде был чудак. Батюшков часто называл себя поэтом-чудаком, имея в виду оригинальность своей личности и своего художественного творчества. В 1811 г. он писал Гнедичу: «Друг твой не сумасшедший, не мечтатель..., но чудак с рассудком» (Соч. т. 3, стр. 159); Пинд — здесь: поэзия. 
Жил так точно, как писал. Стараясь обосновать «науку» о жизни стихотворца, Батюшков утверждал: «Первое правило сей науки должно быть: живи как пишешь, и пиши как живешь» (Соч., т. 2, стр. 120). 
 
Мой гений 
("О, память сердца! Ты сильней...") 
О, память сердца! Ты сильней 
Рассудка памяти печальной 
И часто сладостью своей 
Меня в стране пленяешь дальной. 
Я помню голос милых слов, 
Я помню очи голубые, 
Я помню локоны златые 
Небрежно вьющихся власов. 
Моей пастушки несравненной 
Я помню весь наряд простой, 
И образ милый, незабвенный 
Повсюду странствует со мной. 
Хранитель гений мой — любовью 
В утеху дан разлуке он: 
Засну ль? приникнет к изголовью 
И усладит печальный сон. 
Июль или август 1815 
Мой гений. Впервые — ССП, ч. 5, стр. 228. Элегия была приложена к письму Батюшкова к Е. Ф. Муравьевой от 11 августа 1815 г. (Соч., т. 3, стр. 340—344), в котором он говорил о своих отношениях с Анной Федоровной Фурман (1791—1850), воспитанной в доме Олениных (см. также вступ. статью, стр. 8). Как и следующее стихотворение, также приложенное к указанному письму, и стихотворения «Пробуждение» и «Воспоминания», элегия навеяна любовью поэта к А. Ф. Фурман. Пушкин охарактеризовал элегию словами: «Прелесть, кроме первых 4-х стихов» (П, т. 12, стр. 262). Положена на музыку М. И. Глинкой. 
Память сердца. В статье «О лучших свойствах сердца» Батюшков указал, что эти слова принадлежат Массье (1772—1846) — французскому педагогу (Соч., т. 2, стр. 142). Благодаря стихотворению Батюшкова это выражение стало необычайно популярным. Грибоедов и Катенин в 1817 г. спародировали его в комедии «Студент» (д. 1, явл. 8).