Лукавые истории из жизни знаменитых людей

Иногда Ривароль сочинял эпиграммы на модных поэтов, которых он не без основания считал бездарными, очень остро­умные, но очень язвительные. 
Жертвы его эпиграмм порой не догадывались о том, кто их обидчик, поскольку Ривароль, проявляя «осторожность», не подписывался под ними. Более того, иногда с присущим ему коварством он подписывал свои памфлеты именами друзей...
Писатели стремились отомстить за себя. И они легко могли сделать это, поскольку у Ривароля, несмотря на весь его ум, были свои маленькие слабости.
Он питал пристрастие к дворянским фамилиям и сам при­своил себе дворянский титул, добавив к своей фамилии частицу «де», как это сделал в свое время Вольтер, с которым у него было много общих черт.
Его отец содержал постоялый двор в провинции Лангедок. Он был итальянцем и носил фамилию Ривароли. Вскоре он стал именовать себя на французский манер Ривароль, решив, что больше никогда не возвратится на родину.
Антуан, блестяще закончивший семинарию в Авиньоне, стыдился своего плебейского происхождения. Вспомнив о своем отдаленном родстве с математиком Депарсье, он стал называть себя шевалье де Парсье. Увы! У математика был настоящий племянник, который, обратившись в суд и угрожая Риваролю скандалом, добился, чтобы тот отказался от имени, носить которое не имел права.
Желая любой ценой стать аристократом, Антуан тогда стал называть себя шевалье де Ривароль, а для этого выдумал несуществующее родство с аристократическим итальянским ро­дом.
Естественно, вся хитрость была шита белыми нитками, и писателям, осмеянным Риваролем. не составило труда узнать, что псевдошевалье — сын трактирщика.
В адрес новоявленного дворянина со всех сторон посыпа­лись язвительные эпиграммы.
Ривароль не обращал на это внимания и с высокомерием продолжал носить свой титул.
Вскоре с этим остряком произошел весьма неприятный случай, выставивший его в неприглядном свете. Как писал Жак Буше, один из биографов Ривароля. «этот случай показал пари­жанам. что этот сверкающий бриллиант не без изъяна».
Обратимся к фактам:
Ривароль был женат на молодой очаровательной англичан­ке, мисс Мазе-Флинт, от которой у него был сын Рафаэль. Через некоторое время, сочтя супружескую жизнь излишне монотон­ной для человека его ума, Ривароль бросил жену, которая, оставшись без средств к существованию, была вынуждена про­сить милостыню, чтобы прокормить себя и ребенка.
Следует заметить, что рождение ребенка отнюдь не пробу­дило отцовских чувств в Ривароле. Наблюдая за младенцем, он как-то с презрением заметил:
— Ребенок —это просто сосуд для молока!
Да, наш великий остряк умел сохранять хладнокровие.
В то время, как Ривароль блистал в лучших парижских салонах, его жена влачила жалкое существование в убогой комнатенке. К счастью, вскоре она встретила мадам Леспанье, добрую женщину, служившую в богатом доме, которая, сжа­лившись над ней, взяла ее с ребенком под свою опеку.
Но эта добрая душа часто сама была без гроша в кармане и вскоре вынуждена была брать деньги в долг и наняться сидел­кой, чтобы продолжать помогать мадам Ривароль.
О бескорыстии мадам Леспанье стало известно молодому писателю Луве, которому пришла в голову мысль добиться для нее премии за добродетель, учрежденной незадолго до того бароном де Мотийоном во Французской Академии. Этим, как считал Луве, он одним выстрелом убьет двух зайцев: сделает доброе дело и унизит Ривароля, который в это время тратил немало сил на то, чтобы добиться кресла в Академии.
Узнав об этом намерении, Ривароль приложил все усилия к тому, чтобы мадам Леспанье не получила этой премии. Про­явив необыкновенную изобретательность, он всячески старался доказать, что его жена ни в чем не нуждается. Однако его ухищрения ни к чему не привели, и премия—1080 ливров — была вручена мадам Леспанье.
Однако в последний момент Риваролю удалось добиться от Академии, чтобы имя его жены не было названо.
Это была совершенно ненужная предосторожность, по­скольку весь Париж был в курсе дела и презирал этого острос­лова, который, перестав в какой-то момент походить на Воль­тера, стал в своих отцовских чувствах напоминать Руссо...
Ривароль, оскорбленный до глубины души, возненавидел все человечество. Именно тогда он писал: «Из двадцати чело­век, судачащих о нас, девятнадцать говорят о наших пороках, двадцатый же восхваляет нашу добродетель, но делает это так, что она превращается в порок».
Потом он уединился и сделал довольно вольный перевод дантевского «Ада».
Едва он завершил работу над переводом, как ему стало известно, что Берлинская Академия объявила конкурс на следу­ющую тему: «Что сделало Французский язык универсальным?»
Ривароль подпрыгнул от радости. Поскольку его шансы на то, чтобы стать членом французской Академии, были ничтож­ны, он решил попытаться стать членом Берлинской Академии...
 Его великолепная конкурсная работа, занявшая 44 стра­ницы (знаменитое «Рассуждение об универсальности француз­ского языка»), была признана лучшей. Ривароль получил пре­мию и стал членом Берлинской Академии.
Другой продолжал бы писать. Ривароль же был слишком ленив. У него было намерение составить словарь, но оно так и осталось неосуществленным. Ему не хватало времени... Когда он мог писать? Он же не замолкал ни на минуту... Язвительные замечания сыпались из него, как из рога изобилия.
Он говорил:
—    Месье де Мирабо—единственный в мире, кто полнос­тью оправдывает свою репутацию. Это ужасный человек. И добавлял: «Ради денег он готов на все, даже на добрые дела.»
О шевалье Понсе, не отличавшемся аккуратностью, Рива­роль сказал:
—    Он способен испачкать даже грязь.
О своем друге Шамсенеце Ривароль говорил:
—    Я нашпиговал этого толстяка мозгами.
О своем собственном брате, который часто заимствовал его высказывания, Ривароль говорил:
—    Мой брат напоминает мне карманные часы с боем, но хорошо звонят они только тогда, когда он выходит от меня.
О своем друге Лораге:
—    Его идеи напоминают оконное стекло: каждое в отдель­ности светлое и прозрачное, а если соединить несколько штук вместе, то сквозь них ничего невозможно увидеть.
О маршале де Сегюре, который был одноруким и ходатай­ствовал перед Учредительным собранием о назначении ему пенсии:
—    Он надоел уже Учредительному собранию своей вечно протянутой несуществующей рукой.
И, наконец, о себе самом:
—    Огромное преимущество никогда ничего не предприни­мать, правда, не следует злоупотреблять этим.
                                                               * * *
Революция сделала из Ривароля рьяного защитника Людо­вика XVI. До того, как сбежать в Гамбург со своей любовницей, красоткой Манеттой, у которой, как он говорил, «ума не боль­ше, чем у розы», он был издателем газеты «Журналь политик э насьональ».
В Гамбурге Ривароль по-прежнему острословит. Он запиывает свои изречения. Некоторые из них восхитительны:
«Горе тем, кто поколеблет основы нации»;
«Чтобы не допускать ужасов, которые несет с собой революция, нужно ее делать самому»;
«Философы спутали равенство со сходством. Люди действительно рождаются похожими друг на друга, но отнюдь не равными»;
«Нужно атаковать мнение его же оружием: по идеям не стреляют»;
«Вольтер сказал: «Чем просвещеннее люди, тем они сво­боднее». Его последователи сказали: «Чем свободнее народ, тем он просвещеннее». Это все и погубило».
Порой его высказывания были менее серьезными:
«Кошка нас не ласкает: она ласкается к нам»; «Почему предпочитают выдать замуж дочь за глупца, имеющего имя и состояние, а не за умного человека? Потому, что состояние и привилегии глупца можно поделить на двоих, а ум — не делится: женщина, вышедшая замуж за герцога, стано­вится герцогиней, женщина же, вышедшая замуж за умного человека, не становится умнее».
Во времена Директории Риваролю было запрещено воз­вращаться во Францию, и он прожил в изгнании до 1801 года. Он собирается написать памфлет против Бонапарта и в поддержку будущего Людовика XVIII, но заболевает воспалением легких, и за неделю болезнь уносит его в могилу. Он умирает в возрасте 48 лет.