Месть огнедлаков
Последние дни, тревожась за него, Мартин верным псом стерег его покой рядом в боковушке, не гася лампы, и время от времени заглядывал в спальню. В ту ночь и его сморил сон, седая голова тяжело склонилась к плечу и наконец упала на стол.
Пробудил его тревожный стук. Стряхнув с себя остатки сна, он протер глаза и прислушался. Стук не повторился. Тогда он схватил лампу и кинулся в спальню.
Увы, слишком поздно. Открыв дверь, он увидел хозяина как бы в ореоле пламени: казалось, тысячи огненных присосков впиваются в его тело.
И не успел старик подбежать к кровати — огненное марево уже без следа впиталось в тело спящего — словно пламени и не бывало.
Дрожа как осиновый лист, Мартин ошалело пялился на хозяина.
Внезапно лицо Чарноцкого странным образом переменилось: дотоль неподвижное, оно исказилось, как бы в конвульсии или в нервном спазме, до неузнаваемости исковеркавшей черты гримасой, застывшей на устах. Чарноцкий, одержимый таинственной силой, предательски завладевшей его телом, вдруг сорвался с постели и с диким воплем бросился прочь из дому.
* * *Было четыре часа утра. Над городом тянулись хороводы сонных видений, уныло складывали фантасмагорические свои крыла демоны кошмаров, нехотя готовясь в обратный путь, а задумчиво склоненные над детскими кроватками ангелы спешили запечатлеть на младенческом челе прощальный поцелуй…
На восточном рубеже небосклона замаячили фиолетовые блики. Иссиня-серая заря, трепеща от рассветного озноба, катилась к городу волнами пробужденья, просветленья, обновленья. Стаи городских галок, очнувшись от ночной дремоты, раз и другой и третий очертили над ратушей черные кольца и, возбужденно галдя, расселись на голых предвесенних деревьях. Беспризорные псы, набродившись по ночным закоулкам, теперь жировали на рынке…
Неожиданно в разных точках города взметнулись вверх фонтаны огня; выпуская красные лепестки, пышным цветом заалел он над крышами, потянулся к небесам. Заохали церковные колокола, раскромсали рассветную немоту вопли, гул, всполошенные голоса:
— Пожар! Пожар!
Семь кровавых парусов разрезали утренний горизонт, семь огненных стягов заплескались полотнищами над городом. Горели монастырь ртцов-францисканцев, здание суда, управа, монастырь Святого Флориана, пожарные казармы и два частных дома.
— Пожар! Пожар!
По рыночной площади метались людские толпы, неслись автомобили, грохотали пожарные машины. Какой-то человек в униформе пожарного, с разлетающимися волосами и факелом в руке лихорадочно продирался сквозь толпу.
— Кто это? Кто?
— Держите его! Держите! Поджигатель!
Тысячи рук жадно тянулись к беглецу.
— Поджигатель! Злодей! — рычала безумная от ярости толпа.
Кто-то выбил у него из рук факел, кто-то схватил в охапку.
Он вырвался, с пеной на губах расшвыривая скопище… Наконец его усмирили. И вот уже ведут по площади — скрученного веревками, в свисающей лоскутами одежде. Люди всматриваются в лицо, освещенное бледной зарей.
— Кто это?
У конвойных невольно опустились руки.
— Кто это?
А у стражи в ужасе отнялась речь, перехватило охрипшее от крика горло.
— Вроде бы лицо знакомое?!
С плеч безумца свисают содранные в потасовке эполеты начальника пожарной охраны, на рваной рубахе блестит медаль «За тушение», сверкает золотой крест «За доблесть». И это лицо — лицо, искаженное звериной гримасой, со скошенными, налитыми кровью глазами!..
* * *Целый месяц, из ночи в ночь после страшного того пожара, дотла спалившего семь лучших городских строений, старый слуга Чарноцких видел призрак хозяина. Тень безумца проскальзывала в спальню, склонялась над пустой кроватью, шарила по ней, отыскивая тело, — может, чтобы вернуться в него? Увы, искала понапрасну…
И лишь в конце апреля, после того как начальник пожарной службы, заточенный в клинику доктора Жеготы, в беспамятстве выбросился из окна и тут же на месте скончался, его тень перестала навещать старое свое жилище…
Но и до сего дня живут среди людей легенды о душе Огнестойкого: оставила она во сне свое тело, а вернуться в него уже не смогла — завладели им огнедлаки.
26 ноября 1919 г.
Перевод с польского Л. Ермиловой
