Лита

— Подумайте. Мы же на свидании… Вы кавалер.
Она замерла.
Я еще походил в уме вокруг нейтральной полосы. (Потом переступил черту.) И, наклонившись, поцеловал ее в ожидающие холодные губы. Которые сразу согрелись. Она оторвалась и коснулась языком моей шеи.
— У тебя, вас… такая горячая шея, — и приникла к ней губами. Ей всегда будет нравиться моя шея. Она не возбуждала меня. Я не мог ничего с собой поделать. Я обнял ее за талию, за куртку. И мы стояли так, прижавшись, пока не стали замерзать руки и ноги.
— Я замерзла, пойдемте пить чай, — сказала Виктория. И мы пошли.
Я попросил вежливо самую большую чашку. И мне придвинули — незаметно — целую вазу с вареньем. Я оценил жест и улыбнулся. Такту.
Отпустили меня из гостеприимного дома в час ночи. Был час ночи.
В воскресенье с утра позвонил Марек и сказал, что всё есть. Несколько позже позвонил «клиент» и сказал, что хочет взять сто пятьдесят пар в Ростов. Мне оставалось только погрузить два чемодана в машину в одном месте и отвезти в другое. Что я и сделал. У меня оказалась куча денег. После двадцатиминутной поездки.
Я начал развлекать Вику. Девушки любят, когда их развлекают. Теперь мы встречались каждый день. Ходили в рестораны, театры, кино, кафе. Во многих ресторанах Вику узнавали, нам давали лучшие столы. В питейных заведениях — лучшие вина. Ею восхищались (она, кажется, была единственная молодая актриса со стройной фигурой и длинными ногами на экране), у нее просили автографы. Я отходил в сторону, она обижалась… Мне нравилось, что она никак не реагировала на это признание, славу. Ей нравилось, что мне вообще это безразлично. До лампочки. В моей голове бушевали другие проблемы. Она пила со мной наравне, ее восхищал мой вкус в выборе вин: рислинги венгерские сочетались с итальянскими ликерами, грузинские марочные вина с испанскими, французские с… Единственно, чего она не пила, — это коньяк. Я его тоже терпеть не мог. И, раз попробовав в юности, больше никогда не прикасался. К еде она была спокойна и только под моим нажимом ела. Как правило, закуски. Горячее просила ей не заказывать.
— Мамуля дома закармливает, нужна передышка.
Зато шоколад она любила любой. И все наши обеды и ужины кончались одинаково: шампанским с шоколадом. Тогда еще отечественное полусладкое (полусухое) заледеневшее — можно было пить.
Сейчас это — вы сами знаете… Да?
Она никогда не спрашивала, откуда у меня деньги. Лишь иногда, пытаясь угостить меня и не получив разрешения, не настаивала.
Но чаще всего мы проводили время — вечера — у нее дома. С ее мамой. Мне нравилась ее мама. И к каждому приходу, к каждому застолью, готовились разные, необыкновенной вкусноты блюда. Рыба в кляре, рыба, запеченная в майонезе с картошкой, гусиное жаркое с черносливом, запеченная утка с хрустящей кожурой, телятина в винном соусе, пироги с невероятными начинками, цыплята-табака с итальянской помидорной пастой, знаменитые чебуреки и многое другое.
Я теперь понимал, почему Вика никогда не хотела горячее в ресторане.
От книг до кино — мы говорили с известной актрисой обо всем. Часто забывая про Викторию, которая сидела молча и с интересом слушала наши споры с Зоей Петровной, особенно о советской современной литературе, в которой она себя считала специалистом (из-за мужа). Эти споры едва не доходили иногда до римских сражений, в которых разгорались страсти и неслись обвинения в приверженности к социализму и строю, к его писателям; к соцреализму и совдеповской литературе (с моей стороны); в юношеском максимализме, категоричности суждений и незнании жизни (с ее стороны). Но всегда все кончалось миром и тостом за дружбу и прекрасную настоящую литературу.
— Вы так еще станете писателем! — шутила она.
Вика сидела зачарованная, а в следующие дни проглатывала залпом те романы и книги тех писателей, о которых мы до исступления спорили. И бились.
Возвращаясь домой откуда-нибудь, мы периодически целовались в такси или в подъездах, без огня, и я чувствовал, что долго так не выдержу.
В середине января, месяц спустя, как мы стали встречаться, в очередную субботу я взял ключи от дачи у своих знакомых, сказав, что хочу побродить в одиночестве, подышать свежим воздухом. Они, не удивившись, дали мне ключи. И, выпросив у папы машину, я повез Вику за город. С собой у меня была бутылка лимонной водки. Мамуля напекла ей пирогов. И дала толстые свечи.
За городом лежал нетронутый девственный снег. Звенящая тишина и чистый, хвойный воздух, от которого начинаешь задыхаться. Боишься задохнуться.
Сначала мы решили погулять, пока окончательно не стемнело. Это было опрометчивое решение. Мои ноги замерзли совершенно, так что я не мог пошевелить пальцами. Виктория зажгла свечи, сняла мои легкие сапоги и начала согревать мои ступни у себя под мышками. А потом сняла узорчатые носки и стала растирать ноги водкой, поднося свечу к пальцам, чтобы они отогрелись.
Все, что она делала (как и когда пила), делалось с большой грациозностью и легкостью. Она была многому обучена. Я был тронут ее заботой и, скорее, не женским, а дружеским отношением. Она умела спасать… Когда надо спасать.
— А теперь надо выпить по пятьдесят граммов и закусить мамулиными еще теплыми пирогами. И Алеше сразу станет тепло.
Оказалось, что мы забыли, не предусмотрели взять стаканы.
— Пить лимонную водку из горла — это как глотать горящее пламя.
Со второй свечой она пошла и нашла где-то в прихожей рюмки, выскочила из дома и, помыв их в снегу, простерилизовала на огне свечи.
— Я знаю, ты сын врача.
Меня тронула эта предупредительность.
Она сама разлила водку и поднесла к свече. И неожиданно начала читать:
 
 
Свеча горела на столе,
 
Свеча горела…
 
 
Я замер.
 
 
Мело, мело по всей земле
 
Во все пределы.
 
Свеча горела на столе,
 
Свеча горела
 
 
 
………………………………..
 
На озаренный потолок
 
Ложились тени,
 
Скрещенье рук, скрещенье ног,
 
Любви скрещенье.
 
 
 
И падали два башмачка
 
Со стуком на пол,
 
И воск слезами с ночника
 
На платье капал.
 
 
Это было запрещенное стихотворение. Но интеллигенция московская боготворила Пастернака.
Мне казалось, что она умышленно, что она специально заменила «судьбы» на «любви».
Вдруг она сказала:
— За снег, за зиму, за нас!!!
Мы выпили до дна, и наши губы слились в поцелуе. Я почувствовал жар — от водки — и предложил выпить еще. Выпили еще. Я стал согреваться. Она просунула руки мне под рубашку и гладила мою прохладную кожу.
Я стал возбуждаться. И начал целовать ее шею. Она легла на диван, на который мы постелили наши дубленки. Объятия становились все сильней, пока я не почувствовал, что хочу ее. Но это было странное чувство… Свечи горели дрожащим пламенем, со всех сторон дуло. Сквозило повсюду, из всех щелей. Я начал расстегивать молнию на ее обтягивающих велюровых джинсах. Моя рука впервые соскользнула в ее трусики, коснувшись лобка. Она выгнулась, и я стал сдергивать с ее бедер тугие джинсы. Или с ее тугих бедер — джинсы. Она делала движения талией, помогая мне. Я расстегнул молнию у себя. Я понимал, что раздеваться догола будет безумие. Я заморожу Вику и себя. До п…, у меня нет таких органов. Спустив джинсы до колен, я взял ее за бедра, приподнял и скорее вскользнул в нее, почувствовав, как она развела, насколько могла, колени. В эту же секунду я услышал вздох, и она схватилась за мои плечи. Она не была девушка.