К. Д. Бальмонт

В одном из последних своих сборников — «Хоровод времен» — Бальмонт дает такое исключительно лирическое определение своему творчеству. Стихи эти названы «Играть»: 
Играть на скрипке людских рыданий, 
На тайной флейте своих же болей, 
И быть воздушным, как миг свиданий, 
И нежным-нежным, как цвет магнолий. 
А после? — После — не существует. 
Всегда есть только — теперь, сейчас, 
Мгновенье вечно благовествует, 
Секунда — атом, живой алмаз. 
Мы расцветаем, мы отцветаем, 
Без сожаленья, когда не мыслим. 
И мы страдаем, и мы рыдаем, 
Когда считаем, когда мы числим. 
Касайся флейты, играй на скрипке, 
Укрась алмазом вверху смычок, 
Сплети в гирлянду свои ошибки 
И кинь их в пляску, в намек, в прыжок. 
В этих стихах так сильно выражены мгновенность лирического замысла, его вырванность из связи событий, в которых всегда есть доля логической последовательности. Впечатлительность роднит самое преходящее, почти случайное состояние души с какой-то вечной правдой. Это сказано в другом, тоже программном, стихотворении, озаглавленном «Свирельник», из сборника «Зеленый Вертоград». Бальмонт говорит о поэте: 
Он испил священной крови из раскрывшихся сердец. 
Он отведал меда мыслей, что как вишенье цвели, 
Что как яблони светились и желаньем сердце жгли. 
В белом свете, в алом свете, в синем, в желто-золотом, 
Был он в радугах вселенских освещен Огнем и Льдом. 
Заглянул он в голубую опрокинутость зеркал, 
Слышал шепоты столетий и нашел, чего искал. 
Семиствольную цевницу он вознес, поет свирель. 
Вековую он гробницу превращает в колыбель. 
Лиризм не только основная стихия Бальмонта: все десять томов его стихотворений — лирика и только лирика; изливается капля за каплей и слеза за слезой душа поэта в неперестающей и единой, но все же дробной до последней и крайней раздробленности песне и не может излиться; не хватает слов, не хватает созвучий, не сказать всего; главное, не сосредоточиться Бальмонту на одной какой-нибудь определенной выразительности, потому что без конца роятся в нем рифмы, и ритмы, и перезвоны, и мечты. На каждую тему у Бальмонта можно найти по несколько стихотворений. Сколько их об одном только солнце! А происходит это именно оттого, что не сдерживает одно какое-нибудь сказуемое. И солнце — символ, и земля — символ, и огонь — символ, и ветер — символ, и то же самое — камни драгоценные, цвета и цветы, и они — символы. И все эти разные и пестрые символы можно нанизать на одну нитку, они все составляют частички одной бесконечной вереницы; одна душа их воссоздает и холит, но все-таки нет им Определенного сказуемого, потому что таких сказуемых рождается великое множество. В этой как бы необузданности творчества Бальмонта, в этой непрерывности его поэтического творчества — даже опасность. Ради строгого художественного совершенства хочется подчас остановить его, напомнить об отделанности. Часто бывает, что распоется поэт и становится весь во власти своих рифм и ритмов; тогда-то множатся сборники, но не возрастает само поэтическое создание, а только расплывается. Не оттого ли его последние сборники не вызывают восторга, равного тому, что выпал на долю «Будем как солнце» и «Только любовь»? Не оттого ли они не обсуждаются так горячо, как ранний сборник «Горящие здания»? 
Легко подслушать у самого Бальмонта признания, которые как будто отвечают на поставленные вопросы: да, слишком распелся, не собрал все свое творение с такой жестокой к себе требовательностью, какая заставила Бодлера все свои силы положить лишь на два сборника: один — в стихах, другой — в прозе, или друга его, далекого, но самого близкого, Эдгара По, по три раза возвращаться к своему юношескому сборнику и после этой неустанной, трудолюбивой, строго критической выучки создать «Ворона» и «Колокольчики». Не поспевал за порывистым творчеством Бальмонта интерес его поклонников; они наскоро, только скользя, пробежали его последующие сборники и сказали себе: не то, не слабнет ли талант? Но сам Бальмонт ответил им: 
Я не устану быть живым: 
Ручей поет, я — вечно с ним, 
Заря горит, она — во мне, 
Я—в вечно творческом Огне, — 
а сборником дальше, собирая свои стихи, названные «Былинками», Бальмонт начал их строками, озаглавленными «Как я пишу стихи». 
Рождается внезапная строка, 
За ней встает немедленно другая, 
Мелькает третья ей издалека, 
Четвертая смеется, набегая, 
И пятая, и после, и потом, 
Откуда, сколько, — я и сам не знаю, 
Но я не размышляю над стихом, 
И, право, никогда не сочиняю. 
Критику-педанту манна небесная это признание. Поэт не размышлял над стихом. «Нет, ты поразмысли», — возражает на это педант-узкоум самодовольно и самоуверенно. Увы, не было бы этого лирического отдаванья себя во власть «набегающим строкам», и особенно самой первой, той, что набежала, еще не согнувши свою ветреную и мудрую вместе с тем голову ни под какой стяг уже сложившегося ритма или уже готовой, требующей созвучия рифмы — не было бы и Бальмонта. Первая строка может в процессе отделки перестать быть первой, строчки, конечно, можно потом переставить; но все же именно первая строка — священна, и размышлять над ней — только портить. И Бальмонт не рассуждает. Меньше чем кто-либо. 
Бегут и набегают, как валуны в потоке, удачные и совершенные и менее совершенные, не такие прекрасные стихи: 
Вновь и вновь струятся строки 
Звучно-сладостных стихов, 
Снова зыблются намеки, 
Вновь ищу во тьме грехов. 
Кто подходит к поэту в маске критики, всегда должен бояться того, что услышит презрительное: noli tangere. И если так остановил поэт отзыв критика относительно стихов, совершенство которых не чувствуется, не бесспорно, не оценено непосредственно и всеми, кто восприимчив в гармонии слов, — то и тогда будет прав поэт, потому что творчество лирическое всетаки едино, т.е. составляет одно слитное целое. Совершенные стихи лишь зазывают; они как бы ласковее, вкрадчивее; они колдуют, и колдовству их так же радостно отдаться, как нежному взгляду красавицы, обещающему блаженство. Наугад возьму строки, напечатанные рядом с только что приведенными: 
Светлый голос мандолины сладкой лаской прозвучал. 
Точно кто-то поцелуй мой с поцелуем обвенчал. 
…………………………………………………………………….. 
Губы — нежный цвет коралла, очерк бледного лица, 
Струи, струи, поцелуи, струи, струи без конца… 
Если эти стихи не нужны и чужды, если ничего они не дают и вовсе не заманивают они зачитаться стихами Бальмонта — оставьте его книги; пусть;