Под игом

 
—
 
Учитель! — окликнул Огнянова крестьянин лет пятидесяти, родом из Веригова.
 
 
Огнянов обернулся.
 
 
—
 
Что, дядя Марин?
 
 
Крестьянин подал ему листок бумаги, сложенный вчетверо.
 
 
—
 
Тебе письмо, — сказал он.
 
 
—
 
Кто принес? — спросил Бойчо, прежде чем развернуть листок.
 
 
—
 
Иван Боримечка. Он тебя вечером здесь искал, но не нашел и отдал мне это письмо, велел передать тебе, когда ты вернешься.
 
 
—
 
Не сказал, от кого?
 
 
—
 
От учительницы.
 
 
Что-то кольнуло Огнянова в сердце, точно змея укусила. Судорожно скомкав бумагу, он хотел было бросить ее, не читая, но подумал, что это могут заметить, и сунул письмо в карман. И еще быстрее и лихорадочнее заработал лопатой, чтобы заглушить душевную боль и успокоиться.
 
 
«Только этого не хватало, — думал он. — Зачем она мне пишет, чего от меня хочет? Скорей бы в бой, навстречу смерти… и все будет кончено».
 
 
В эту минуту среди повстанцев поднялся переполох. Все столпились на насыпях перед окопами, устремив глаза на восток.
 
 
Огнянов поднял голову и тоже стал всматриваться в обнаженные холмы. Оттуда дальние дозоры подавали сигналы тревоги. В тот же миг раздался ружейный залп — знак того, что замечены крупные силы неприятеля.
 
 
Вскоре дозоры начали спешно отступать, крича на бегу:
 
 
—
 
Турки!.. Турки идут!.. Видимо-невидимо!.. Произошло замешательство. Защитники укрепления, бледные, растерянные, метались из стороны в сторону.
 
 
—
 
По местам! Приказываю! — заревел Огнянов, выхватив свое ружье из общей груды оружия.
 
 
Повстанцы очнулись от его крика и заняли места в окопах.
 
 
В критические минуты присутствие духа и отвага одного человека магически действуют на массу и подчиняют ее. Тогда командиром становится тот, кто хочет командовать.
 
 
С аванпоста прибежало несколько человек. Они задыхались. Огнянов подошел к ним.
 
 
—
 
Что вы видели? — спросил он.
 
 
—
 
Турки! Идут сюда… Целая орда… не меньше тысячи… Дорога вся почернела от башибузуков…
 
 
Огнянов сделал им знак замолчать.
 
 
—
 
Стой! — крикнул он в сторону окопов, увидев, что многие, не выдержав, стали вылезать наружу.
 
 
—
 
Турок-то тьма-тьмущая, — говорили некоторые, глядя
 
с
 
насыпи вдаль.
 
 
—
 
По местам! Все к оружию! — властно скомандовал Бойчо.
 
 
 Люди снова полезли в окопы.
 
 
—
 
Уже видать их!
 
 
И в самом деле, вдали, на большой дороге, там, где она огибала пологий холм, показалась голова густой колонны; с каждой минутой колонна все больше и больше вытягивалась, все ползла и ползла вперед, как бесконечно длинная гусеница… То была орда Тосун-бея. Чем ближе она подходила, тем ясней было видно, как она многолюдна… Турки шли по четыре в ряд; три больших знамени и десятка два маленьких флажков — белых, красных, зеленых и других цветов — развевались над колонной. Растянувшись чуть не на два километра, она заполнила собой всю дорогу от Кулы до Бяла-воды.
 
 
В рядах повстанцев опять начался переполох. Никто не мог усидеть на месте; все поднимались на ноги, пугливо озираясь.
 
 
Только Огнянов кое-как еще сдерживал людей гневным взглядом.
 
 
Черная колонна продолжала двигаться по дороге, пока не подошла к укреплению на ружейный выстрел.
 
 
Со Зли-дола стража дала по ней несколько залпов из дальнобойных ружей; тотчас же по команде Огнянова дали залп
 
и
 
с его укрепления. Рявкнула пушка. Густой дым окутал насыпи, грохот выстрелов разорвал воздух и эхом отдался в горах.
 
 
Несколько турок в передних рядах колонны рухнуло на землю…
 
 
В этот миг Огнянов заметил головы трех человек, спускавшихся по дороге к долине Стара-реки. Это были повстанцы, которые, воспользовавшись суматохой, под прикрытием дымовой завесы покидали укрепление. Огнянов каким-то чутьем узнал в этих дезертирах своих соседей, ночью обсуждавших план бегства.
 
 
В несколько скачков он добежал до обрыва, нависшего над ущельем. Беглецы шли гуськом по узкой, изрытой ливнями тропинке.
 
 
—
 
Назад! Вернитесь, или я вас прикончу! — закричал Огнянов, целясь в них из ружья.
 
 
Те обернулись и замерли на месте. Ружья свои они оставили в окопах. Огнянов узнал в одном из дезертиров дьякона Викентия; теперь он был выбрит, одет в повстанческую форму. Несчастный покраснел до ушей от стыда.
 
 
Все трое покорно повернули назад.
 
 
—
 
Дядя Марин, приведи этих трусов сюда и посади в окоп… Чуть кто пошевельнется, размозжи ему голову.
 
 
И Огнянов поспешил снова занять свой пост.
 
 
—
 
Эх вы, сукины дети, хоть бы по одному разу выстрелили, для очистки совести, а потом уж улепетывали, — укорял беглецов дядя Марин, конвоируя их к окопу с ружьем, наведенным им в спину.
 
 
Строгость начальника удержала на месте остальных повстанцев. Они старались скрыть свой страх, но если это и удавалось им, то ненадолго. У большинства губы потрескались до крови.
 
 
Турки еще не выпустили ни одной пули. Первый залп с укреплений, сваливший несколько человек, произвел минутное замешательство в их рядах. Раненых отнесли к оградам ближайших розовых насаждений, и вся толпа стала спешно отступать. Эта первая удача ободрила повстанцев, и они продолжали вести интенсивный огонь против неприятеля. Казалось, будто горы и холмы сотрясаются от непрерывных залпов.
 
 
Белые облачка дыма, поднимавшиеся там и сям над высотами, открывали местонахождение укреплений. Стрельба с них продолжалась и тогда, когда турки удалились на значительное расстояние, за пределы досягаемости ружейных выстрелов… Вдали, в самом хвосте турецких полчищ, виднелось несколько конников. Они составляли главный штаб Тосун-бея. Вся орда сгрудилась вокруг них и долго стояла на месте. По-видимому, в штабе происходило совещание, и план нападения был изменен. Действительно, спустя некоторое время орда пришла в движение и разделилась на несколько частей. Затем, словно по данному сигналу, все эти отряды рассыпным строем с бешеными криками стремительно ринулись вперед… Одни бежали но голым холмам, чтобы подняться на гору, другие — к обрыву Зли-дола, третьи — в сторону Средна-горы, к долине,
 
на
 
которой вытекает Стара-река, образуя ворота в Клисуру, четвертые — к виноградникам и укреплению Огнянова. Повстанцы издалека встретили их громом ружейных залпов, по турки начали отвечать, лишь приблизившись на расстояние выстрела. В несколько минут клубы дыма заволокли все укрепление; число стрелков стало уменьшаться. По лицу Огнянова ползли черные потоки обильного пота, смешанного с грязью и пороховой копотью. Опьяненный запахом крови и свистом нуль, пролетавших над его головой, он то выпрямлялся, то пригибался к земле, скрываясь в окопе, и ружье его выплевывало белый дым.
 
 
Он никого не видел в дыму, но, быть может, сам того не замечая, беспрерывно кричал:
 
 
—
 
Бей! Пали! Смелей, братцы!
 
 
И вдруг он услышал рядом с собой голос дяди Марина, говорившего кому-то:
 
 
—
 
Ниже, ниже нагнись, парень!.. Попадут в тебя! Огнянов невольно повернулся вправо и сквозь разреженный
 
ветром дым увидел повстанца, который встал во весь рост и, не прячась за укрытие, стрелял в неприятеля, сам подставляя грудь его пулям. Эта дерзновенная смелость граничила с безумием. Огнянов с изумлением узнал Кандова.
 
 
Пораженный, он подошел к студенту и порывисто протянул ему руку.
 
 
—
 
Дай руку, брат! — сказал он.
 
 
Студент обернулся, молча посмотрел на Огнянова застывшим взглядом и крепко стиснул ему пальцы. Это рукопожатие двух соперников было символом их примирения перед лицом окровавленной родины, а быть может, на пороге прощания перед вечной разлукой.