Гусарские страсти
— Шмер! Шмер-р-р!!! Генерал на подходе! Асланян! Всё, бывай! — Теперь с чистой совестью на свободу! В мансарду!
По общежитию уже вовсю гулял вихрь — читай командир полка и его заместители. Досталось всем попавшимся на пути обитателям: за немытую посуду, за валявшиеся пустые бутылки и окурки, за грязь в помещениях.
Очухавшийся Шмер пинками выгнал вчерашних собутыльников из комнаты, расставил стулья и табуретки, заправил постель, сложил в пустой мешок весь мусор. Открыл окно — высоковато. Прыгать али как? А, из двух зол — меньшее! В крайнем случае, сломает ногу, проваляется месяца три в госпитале, отдохнет от службы! Прыгнул — на жесткий газон из сухой травы и колючек. Относительно удачно — ноги целы, только пятку ушиб.
Шмер забросил мешок с мусором на помойку, занес ключ от комнаты на «вахту», повесил на гвоздик против бирки с фамилией Шмер. Порядок! Теперь можно жить и работать дальше. Проверяй его, не проверяй — по боку! Обстановка в пределах бытовой нормы…
Генерал Асланян со свитой из Ашхабада и несколько полковых начальников последовательно и неуклонно перемещались из помещения в помещение. Убогость быта — дело десятое. Главное — порядок и дисциплина!
Наспех вымытые в коридоре полы только создавали ощущение свежести и чистоты. Но их бы давно следовало не просто вымыть, а элементарно покрасить.
— Хомутецкий! Ты сюда когда в последний раз приходил?! — уличил комдив Асланян комполка.
Надо ли отвечать на риторический вопрос? Тем более вышестоящего? Не надо. Оно, вышестоящее, и так во гневе.
— Твои тыловики все разворовали! — продолжил разнос генерал Асланян. — Даже краску! А шторы?! Это — шторы?! Тряпки двадцатилетние! Им уже лет двадцать! Молчишь?!
Молчит Хомутецкий, молчит. А что тут скажешь? Что ни скажи…
— Молчать! — упреждающе рявкнул генерал Асланян.
— -Так точно, товарищ комдив!
Вот так всегда в диалоге начальника и подчиненного. Ох и оторвусь на лейтенантах! Позже…
Тишина. Слышно, как муха пролетает! Ну и в качестве довеска, будто в издевательскую насмешку, разудалое пение где-то на этаже:
— Под-дайте патро-оны, поручик Колчаков! Поручик Лунев, наливайте в-вина! — под нестроящую гитару, ё!
— Та-ак! Хомутецкий! Что это у тебя тут?!
— Не могу знать!
— А я могу! — предвкушающе пригрозил генерал Асланян. — Ну-ка! Пойдем посмотрим, кто у вас тут дает концерты в служебное время?! Развлекаетесь?! Занять людей нечем?! Дел нет?!
Облезлая дверь, за которой, если верить истошному пению, уже «девочек наших ведут в кабинет» была закрыта.
— Эй! Кто там! Немедленно отоприте! Это подполковник Хомутецкий!
Гитарный перебор оборвался, певцы заткнулись. В комнате звон стаканов и шушуканье.
— Откройте дверь! Это приказ! Это подполковник Хомутецкий! Рядом со мной стоит командир дивизии! Немедленно открыть! Или я ее выломаю сейчас!
Снова шушуканье, потом нервный смех и отчаянное «Да и хрен с ним!»
Замок щелкнул. В дверном проеме — в жопу пьяный офицер. Форменная рубашка без погон, спортивные штаны, тапочки.
— Па-ачему не на занятиях!!! с порога рявкнул генерал. Не совсем логично. Ну да до логики ли!
— Рз-зршите представ-вться! Поручик Колчаков! А это — подпоручик Лунев! Между прочим, правнук декабриста!.. А чо, генерал? Тоже нехреново! Стакан желаем? Налить?
— Что-о?!! — одновременно опешил и озверел генерал Асланян.
— Что-что! Водки! Со слухом проблемы или как?
— На гауптвахту!!! На гауптвахту мерзавца!!! — задохнулся Асланян. — Семь суток! От моего имени! Понял, Хомутецкий! От своего — добавишь сколько не жалко!.. Алкоголики! Бездельники! Под суд! Под суд «чести офицеров»! Уволить! Из армии, на хрен, уволить!
Колчаков пал на колени (или просто не устоял на ногах?):
— Товарищ генерал! Умоляю, уволь меня из этой армии! Не мучь ни себя, ни меня!
Генерал Асланян бровью вопросил Хомутецкого.
— Так точно, товарищ генерал! — вынужденно подтвердил командир полка. — Не желает служить в Советской Армии. Написал три рапорта об увольнении.
— Так-так! Не хотим служить Родине?
— Не, не хотим! — подтвердил выглянувший из-за плеча Колчакова правнук декабриста. Бунтарь, бунтарь! Наследственное… — Ни в Советской, ни в Красной, ни в Белой, ни в какой другой. Увольте нас, пожалуйста.
— Та-ак! Снять обоих с учебных должностей и перевести командирами взводов с понижением.
Колчаков привстал, но только для того, чтобы снова рухнуть на колени с деревянным грохотом:
— Отец родной! Генералушка! Благодетель ты наш! Не губи! Уволь, ради Христа! Честное слово, пить брошу! Человеком стану! Только уволь!
— Нет, сынок, мы вас заставим Родину любить и честно ей служить!.. Хомутецкий! Рапорт порвать, в увольнении отказать! На гауптвахту их! Будем дальше воспитывать!… Замполит! Может, их еще из партии и комсомола исключить? Как считаешь?
— Исключим, обязательно исключим! — вякнул через плечо командира Бердымурадов.
— Вот и славно! Может, и звездочек лишить? Пусть послужат лейтенантами?
Правнук декабриста, поручик Лунев, в поддержку дружка тоже бухнулся на колени, протягивая призывно руки к генералу:
— Отец родной! Будь так милостив! Лиши звания! Уволь из армии! Век на тебя будем богу молить! Ей-ей! Человеком стану! Хоть трактористом в деревне! Выгони хоть с «волчьим билетом» на гражданку!
— Ага! Только вас в деревне и не хватает! Мало там алкашей! Не-ет уж!.. Сгниете в песках Туркво! Я вам это клятвенно обещаю! — рявкнул генерал.
— Ах, так?! — Колчаков вскочил на ноги. — Ну, хрен с вами! Мы хотели по-хорошему! Лунь! Наливай! Ну их к лешему!
Оба офицера демонстративно располовинили стакан, хряпнули, улеглись по кроватям.
— Хомутецкий! Выписать арест, и завтра же — в Ашхабад! На гауптвахту обоих! — уже сипло и безнадежно скомандовал генерал Асланян, формально оставил за собой последнее слово и круто развернулся, на выход.
Но то формально, а то натурально. Колчаков в генеральскую спину натурально спросил:
— Товарищ генерал! Разрешите обратиться! Весь гарнизон мучается одним вопросом, который без вас ну никак не разрешить. Асланян — это производное от какого зверя? От слона или от осла?