Тризна по князю Рюрику. Кровь за кровь! (сборник)
— Христьяне вообще ничего в жизни не смыслят, — молвил он затем. — Говорят, всех врагов прощать нужно. От того и погибнут, помяните моё слово!
— Ултен по-другому думает. Уверяет, что рано или поздно весь мир новому богу поклонится. И словены тоже. Потому что этот бог всех без разбора любит. И женщин, и мужчин, и ромея, и хазарина.
Теперь старик и на Розмича глядел с подозрением. Но так и не понял, шутит воин или говорит всерьёз.
— Если словены Христу поклонятся — вымрут. И без того податливей хлебного мякиша стали. Куда ж дальше?
— По-твоему, прощать глупо?
Волхв насупился, обхватил руками плечи, будто под ярким солнцем холодней, чем во льдах. Сказал с великой неохотой:
— Обряды забывать — вот что глупо.
— Так ты поэтому в такую глушь забрался?
— Нет. — Голос старика прозвучал спокойно, но было в нём нечто особенное. Как показалось Розмичу — запредельное.
Глава 7
День выдался ясным. Солнце, хоть и взобралось на небосвод недавно, палило. Будто лето и не собирается покидать эти земли, будто осень не осыпала позолотой редкие лиственные дерева.
Птицы уже не просто щебетали — голосили вовсю. Удивительно, но в Алоди или в других краях Розмич не замечал за птахами подобного буйства. Здесь же, близ белозёрского капища, сплошной птичий базар.
Зато Ловчану этот шум, как бывалому мореходу качка — дружинника разморило. И спал он крепко и, похоже, давно.
— Это капище с незапамятных времён стоит, — вновь заговорил волхв. — Даже не знаем, кто заложил и освятил. И с тех самых пор моя семья за местом сим присматривает. Я старший в своём роду, оттого и пришёл сюда. Прежде дед обряды творил, ещё раньше — прадед. Теперь вот… мне поручено. В белозёрском посаде семья осталась, грустно вдали от них, но что поделать?
— Вот как? А я думал, волхвами только неженатые становятся, — искренне удивился Розмич.
— Скажешь тоже! Неженатым — вон, даже репой гнилой торговать не доверят. Человек только тогда человек, когда делом доказал. Семью обрёл, детей и внуков народил. Жизнь повидал — всего хлебнул. Это только у христьян, слышал, малолетки враз жрецами становятся, от мира затворяются уже в юности — за крепкими стенами… А на бога нашего глянь, — указал он кривым перстом на чёрный издолб. — Думаешь, богатства, которыми Велес заведует, только в горностаевых шкурках меряются? Или, по-твоему, Велес бабы в руках не держал? Держал! И не одну, и ещё как держал! Так что ни разу не женатым в волхвы путь заказан.
— А что с вепсами, то бишь весью, не поделил?
Старик прищурил глаз, чем живо напомнил Розмичу другого, мурманского Велеса. Одноглазый бог князя Олега плутоват, вот и служитель капища, судя по всему, не так прост.
— Война у нас, — неожиданно серьёзно изрёк тот. — Четвёртый год. Или пятый… Не даёт покоя это отродье.
— Почему?
— Не любы мы. И боги наши. И обряды. Чужие мы им, а они — нам.
Дружинник покосился на распластанный, как гигантский блин, тёмный камень, точно скрывающий вход в самую навь, поёжился. Собеседник перехватил взгляд, тут же пояснил:
— Не в этом дело. Они и другие капища разоряют. И обряды, даже самые мирные, испортить норовят. Вообще словен с Белозера всячески выживают.
— С нашей земли нас же гнать?
— А! Вот тут самая соль! Возомнили, дескать, не наша земля. Дескать, пришлые мы.
— Как так? Все знают, Словеново племя в Белозере чуть ли не с самого сотворения мира живёт!
— Ну, про сотворение ты загнул, а в том, что невесть как давно — правда. Ещё древний скифский ксай Словен, именем которого всё племя наше прозвано, жив был. Веками в Белом озере рыбу удим. Вот только весь упёрлась рогами, бает, мол, они первее нас народились.
— Тьфу ты! Срань какая!
— Вот и я про то же. Поначалу только говорили, теперь капища разоряют. Ты много святилищ близ Белозера видел?
— Я всего два дня, как приехал, — потупился Розмич.
— А не ищи! Всё равно не найдёшь. Это — самое ближнее. Остальные — всё, поруганы и порублены.
От такой новости дружинник захлебнулся воздухом.
— Не может быть! — выпалил он.
— Ну раз не веришь, тогда проверяй. — Выглядел старик совсем равнодушно. Видать, не врал. — А я покамест отбиваюсь. Видишь, как исхитриться пришлось? В личине и шубе денно и нощно хожу. Чуть что — сразу зверем прикидываюсь. Зверей они поболе людей боятся. Сыны мои изредка приходят, тоже шкуры примеряют. Правда, до сего дня только двоих порешить пришлось. Вовремя вы ко мне заглянули, вовремя…
— Да уж… — согласился Розмич.
И ужаснулся: а если бы сватовство не расстроилось? Если бы душа чуть меньше болела? Ведь не пришёл бы сюда! Какой дружинник променяет весёлый пир в общинной избе на моление богу?
— Я бы, конечно, удрал, — продолжал рассуждать старик. — А вот издолб мой бегать не умеет… Корнями он в этот лес врос.
— Но ведь они… глупые! Значит, одолеть — пара пустяков!
— Это почему же глупые?
— Ну а как назвать человека, который под покровом тьмы схорониться вздумал, а сам в белую рубаху обрядился?
— Ха! Да это не просто так! Они ж меня колдуном мнят, а место сие — чёрным. Очищать шли, вот и вырядились. Вроде как они — светлым служат. Вроде бы платье белое от злых духов лесных хранит. Видел, и знаки у них вышиты особенные? Не деревенские они. Тот, кто посылал их, и богам нашим, и словенам завидует — извести хочет всеми силами. И волшебными, ведаю.
— Всё равно глупые. Любой умысел, если делу вредит, — глупость.
— Ну… тебе, конечно, видней.
Разговор с волхвом распалил не на шутку. Розмич даже не заметил, как допил вино и принялся отщипывать от принесённой стариком булки. Желудок, хоть и помнил недавний обряд, не противился.
Словен всё пытался подобрать слова и доводы, найти хоть одно разумное объяснение.
— Значит, гнева богов вепсы не боятся? — спросил он.
Волхв рассмеялся. Только веселье было ненастоящим, горьким:
— Да им наши боги, что тебе ромейский Христос! — И, заметив ошарашенный взгляд воина, добавил: — Ты погоди, ещё немного, и врать начнут, будто мы своих богов выдумали. Или, что вернее, украли.
— Как украли? У кого?
— У них же, у веси — вепсов. Ну, или ещё у какой чуди. Одна зараза.
— Но ведь имена… — начал было Розмич.
— Переиначили, — волхв пожал плечами и отстранился, уставившись на небо.
В небесной синеве как раз проплывал утиный клин. Толстые, откормленные птицы летели низко. Даже не приглядываясь, видно — отожрались за лето так, что еле крыльями шевелят.
— А князь? — не унимался дружинник.
— Что князь?
— Князь! Он ведь Рюриков сын! Пожаловаться, объяснить! Челом бить…
— Объяснишь ему, как же… Жёнку его видел? Вепсянская душа. Она ему в уши так заливает, как ни одна словенка не сможет. У словенки просто совести не хватит так мужиком крутить.
— Но Полат…
— Полат… Слабенький он, Полат твой. И верит кому ни попадя. До него хоть как-то жили. Мирно жили, надо сказать, это ж самое пограничье Славии — если обиды и были, терпели. А Сивар-варяг явился — мы уж духом воспряли, порядок наведёт, да погиб сей князь, недолго правил… Вот тогда-то белозёрская весь вконец обнаглела. При Полате окажешься — приглядись: сколько бояр вепсянских, сколько словенских. То-то же!
— Мда… Невесело живёте, — заключил Розмич. От расстройства пнул безмятежно сопящего Ловчана в бок.
Соратник подскочил, словно ужаленный, завертел головой.
— А? Чего? Уснул?
— Ага. И проспал.
— Чего проспал? Кого проспал?
— Тут вепсянки приходили, — обронил Розмич небрежно. И когда глаза Ловчана стали поболе блюдец, добавил: — Все, как одна, голые. Глянули на твою сонную морду, плюнули и ушли.
— Да ну тебя! — взвился Ловчан.
— Возвращаться пора! — сказал Розмич в тон. — Не то, чего доброго, без нас в Новгород уйдут.
Волхв вдруг насупился, запыхтел потревоженным ежом. Взгляд его поплыл, придавая лицу пугающие черты. Да и голос прозвучал недобро: