Тризна по князю Рюрику. Кровь за кровь! (сборник)

И встретившись взглядом с маленькой красавицей, совсем ещё ребёнком, но прознавшим всё наперёд, Олег почуял, понял, услышал — сама Фригг сучила из многих прядей ему эту новую, нежданную судьбу.
И молодой Гудмунд, и покойница сестра, Едвинда, глянувшаяся королю Херрауду в тот же вечер, и хмельной Сьёльв, вызвавший чужака-мурманина на состязание… и многие другие — все прошли пред очами вещего, как наваждение.
— Помню, — сказали братья разом. — Помним, — поправились оба в один голос.
Гудмунд усмехнулся. Олег ничем себя не выдал.
— Тогда знайте и примите, что я уже не та златоволосая девчушка! — воскликнула Силкисив. — И кто же ещё, кроме вас… Кто? Ведаю, чую, знаю. Не таите правды, какой бы горькой она ни оказалась!
И снова посмотрела на мужа. Олег тяжело поднялся. Сухощавый, сутуловатый. Шагнул к окну, притворил ставни. Обернулся.
— Дверь, — бросил он, тихо, но отрывисто.
Гудмунд вскочил в свой черёд и ударом ноги распахнул створы. То ли девка какая взвизгнула, то ли петли давно не смазывали.
Братья кинулись наружу. Частый топот не оставил никаких сомнений ни в даре Олега, ни в том, что и у стен есть уши.
— Что ни делается, то к лучшему, — вдруг молвил князь. — Надо было дверь и вовсе оставить открытой, так бы нас лучше слышали.
— Чего уж теперь? — хмыкнул Гудмунд, возвращая меч в ножны.
— Никогда не поздно исправить, — отозвался Олег. — Не затворяй!
С этими словами он вернулся к изумлённой жене, следом за ним и младший брат.
— Вот так весть о посольстве Розмича перестала быть тайной, — пояснил Олег для Силкисив.
— Почему вы не хотите мне рассказать по-человечески, как погиб мой отец?! — вспыхнула она. — Я имею на то право — знать!
— Конечно, — согласился Олег. — Сама о том просила, хотела этого. Изволь, дорогая… — И, обратившись к Гудмунду, промолвил: — А ты, брат мой, всё и так уже знаешь. Не откажи в просьбе, приведи мне Риону… А коли изыщет причины не делать этого немедля, сообщи, это я так хочу. Я так желаю и повелеваю ей явиться.
Гудмунд кивнул и вышел.
— И пусть Сьёльв пришлёт варягов, самых молчаливых, — добавил уже в спину и назвал имена.
— Хорошо, будь покоен! — отозвался Гудмунд.
— Это разве касается нас обеих?! — покраснела Силкисив.
День за днём восстанавливал он в памяти череду минувших событий, стараясь проникнуть в замыслы вышних Сил. Ничто в этом мире не случается просто так, всё имеет причину и следствие.
Олег возвратился мыслями в тот год, когда старый верный Валит, служивший ещё Гостомыслу, прислал тайнописную бересту: «Восстала вся Корела, и не будет дани Новгороду…» Сообщал он, что мутил народ некий колдун али чародей, и как приказал поймать того — не вышло. Заступились племенные вожди, словно бы сговор был промеж них. И хоть сам тот чародей как в воду канул, это лопь да корелу пуще прежнего взбудоражило.
Вспоминал, как сперва думали они с Рюриком, сумеют малой силой обойтись. Да рассудили после, что созывать надо со всей Славии на подмогу. Одною дружиной никак с восставшими не справиться — коли сильный отряд Валита перебили, навалившись со всех сторон, дело серьёзное и долгое.
Тридцать лет и три года минули с тех пор, как на острове в Кореле окончил дни свои Рюриков прадед Буривой, несчастливая земля — отняла она сына Выбора и у короля Гостомысла, правившего после. Остерегали волхвы и прежнего новгородского владыку, но Рюрик был непоколебим — раз и навсегда думал покорить беспокойного соседа.
Послали немедля и за русами к Вельмуду, и к кривичам, даже к Полату, на окраину земель новгородских — в Белозеро. Пока съезжались да совет держали — на Волхове лёд встал. Поход отложили до поздней весны…
Всё это время Полат гостил у отца, бывал и в Олеговых хороминах, навещая златовласую сестру и годовалого племянника.
— Не забыла, как в ту зиму ты просила меня принести сильные обереги? — спросил Олег Силкисив. — Чтоб Херрауда от глаза дурного защитить, — напомнил он обстоятельства.
— Да, но при чём тут мой отец?
— Погоди, жена. Я спросил тебя тогда, не проще ли глаз дурной выколоть прежде, чем посмотрит. Ты отшутилась, мол, на всякий случай. Признавайся! Был такой?!
— Почудилось просто.
— Хорошо бы, если… Уж договаривай.
— На родного брата плохо подумала, что завидует счастью нашему и твоей удаче, — призналась Силкисив. — Но теперь ты объяснишь, к чему все эти вопросы?
— Помнишь ли, как маленький Ингорь страшно болел и Едвинда умирала следом от той же хвори.
— Больно это вспоминать. Я никогда этого не забуду. И кровавую пену на немеющих губах твоей сестры. Ведь была с ней в тот роковой день. Никого не щадят лиховицы!
— Сильный был яд, — вдруг молвил Олег, изучая жену немигающим рысьим взглядом.
Она вздрогнула.
— Яд? Ты допускаешь это?! Не может быть! Застудился княжич, а с ним и мать.
— Я тоже ту пену синюшную стирал с её губ… А недавно — с Рюриковых… А между тем рана его по всем меркам шутейной была. Нож — вот он не был пустяковым.
У меня в тот злой вешний месяц оставались ещё дела в Новогороде, я должен был нагнать Рюрика уже в Алоди. Он не поверил бы никому, скажи ему, что жена и сын мертвы, хотя ещё несколько дней назад он целовал обоих. Лишь мне одному князь поверил, и похода на Корелу в тот год не состоялось.
Силкисив побледнела, зашаталась, оперлась слабеющей рукою на стол. Стала оседать, но Олег подхватил жену и усадил на лавку, сам опустившись пред нею на колено.
Слёзы градом покатились из прекрасных синих очей. Силкисив закрыла лицо, но точёные персты не могли приглушить тщетно сдерживаемых рыданий.
— Твой отец был крепким человеком, хотя смерть жены и сына подточила его силы, на здоровье он никогда не жаловался. И только потому, что унаследовал от Умилы и Табемысла редкие жизненные силы, яд не убил его сразу, как Ингоря. Он получил лишь один предательский удар, маленький порез остался у него на коже, но уже к вечеру князь не мог ни есть, ни пить, исходил потом, делал под себя, как ребёнок. Это была самая ужасная смерть, какую мог бы ожидать прирождённый воин и правитель.
Волхвы провели при нём длинную, полную мучений ночь, они жгли травы, насильно поили Рюрика вином и разведённым уксусом, чтобы вывести яд. Всё, что давали ему, — пробовали прежде сами. Я следил за каждым движением знахарей. Но они признались мне, все старания напрасны, ибо отрава глубоко проникла в кровь. Они просили пощады — и я не винил их.
Чем больше в него вливали противоядия, тем сильнее становилась рвота… Вся земля в его шатре была покрыта желчью. Он задыхался, его корчило от боли, а члены сводила судорога. Ты, Силкисив, хотела правды, какой бы ужасной она ни была. Это правда, я тому свидетель.
Порою наступало прозрение, он подзывал к себе, но уже вскоре снова ничего не видел и не слышал. Под утро он очнулся в последний раз, меня тут же позвали к его ложу, были при мне ещё Гудмунд и Вельмуд, Валит и Сьёльв с Инегельдом.
— Послушай меня, Одд, и вы все, друзья и соратники, — прохрипел твой отец. — Боги призывают меня к себе, я ухожу к престолу навьего владыки. Но вы остаётесь… Клянитесь же здесь, у смертного одра моего… Клянитесь всеми богами, что не измените начатому нами делу! Великому делу единения. А тебя, Одд, — обратился он ко мне, и тогда я опустился у изголовья умирающего на колено, — тебя заклинаю быть советником и наставником сыну моему… — С теми словами последние силы оставили его, Рюрик снова впал в беспамятство, бредил и звал мёртвую жену и Ингоря.
— Какому же сыну? Неужто Полату? Но брат не примет этой воли умершего! Я его хорошо знаю! — удивилась Силкисив, вытирая слёзы. — У него и половины отцовой воли нет.
Олег проницательно глянул на жену, та ответила ему недоумённым взглядом, глаза не отвела.
— Мне жаль твоего отца. Он был мне добрым другом. Но не меньше я жалею о преждевременной гибели сестры, несчастной Едвинды… Ты ещё не забыла, с чего я начал?! Смерть произошла от одного яда, и я не найду покоя, пока справедливая кара не настигнет отравителя.