Тризна по князю Рюрику. Кровь за кровь! (сборник)
— Как бы не зашиб! — попятился от него дружинник.
…Сумерки грозили смениться настоящей темнотой, а Розмича всё не было.
— Ты ничего не напутал? — рыкнул Ловчан. — Может, их не две-три дюжины было, а больше?
— Я верно посчитал, — бесцветно отозвался кульдей.
— Сколькие за тобой гнались?
— Двоих или троих видел, — пожал плечами священник.
Внешне Ловчан напоминал разъярённого зверя, а внутри… нет-нет да подрагивал. И люто ненавидел себя за такую трусость.
Дружинник не боялся ни врага, ни смерти — а чего страшиться-то? Каждый рано или поздно уйдёт на зелёные Велесовы поля! Он опасался другого — без Розмича им бьярмов не одолеть. Даже если Ултен окажется непревзойдённым бойцом, что сомнительно, даже если его распятый бог сойдёт с небес. Слабый, наверное, бог, коли дал себя распнуть…
Наконец, Ловчан произнёс самые жуткие слова. Слова, от которых немел язык:
— Дальше ждать без толку. Нужно идти.
Ултен взвился на ноги. Он светился решимостью, какой позавидовал бы любой, даже самый отважный воин Славии [40].
Считается, хладнокровный боец сражается куда лучше того, кто горит ненавистью. Так-то оно так… но порой способность мыслить здраво только мешает.
Ловчан пытался распалить себя, превратить маленький уголёк ярости в настоящий костёр, кружащий голову и велящий действовать без оглядки, — не получалось. Зато сомнения росли, грызли изнутри: пленных освободить не получится, только умереть самим. И вместо погребального огня, пламени, уносящего душу в вышний мир, — оказаться, как пить дать, на требнике дикарского Юмолы?! Что может быть хуже? Дружинник мрачно поглядел на монаха.
Ултен тоже не верил в победу и насчёт участи своего кульдейского тела не обольщался. Его губы беззвучно шевелились, но не в молитве. Священник проговаривал имена родичей — сперва живых, после и умерших, прося последних не серчать, если чем обидел, и готовить бочку хмельного мёда, дабы отметить скорую встречу.
К стоянке пробирались окольным путём, заложив широкий крюк по лесу. Разум подсказывал — хоть бьярмы и знают об уцелевших врагах, караулить в лесу не будут. Но о том, что дикари потеряют всякую бдительность, можно и не мечтать.
Когда на лес спустилась тьма, принеся с собой недобрую тишину, дружинник и кульдей уже прятались среди молодых, приземистых елей. Ниже, всего в двух десятках саженей, суетился враг.
Вот узкие, длинные долблёнки бьярмов, вытащенные на берег. А в нескольких десятках шагов, кучкой, сидят повязанные пленные. Лиц в темноте не рассмотреть, только очертания. Посреди лагеря тускло мерцает пламя. Но уж разгорается — ярче и ярче, освещая уложенные в ряд трупы. Одежд на мертвецах нет.
Зверь появился внезапно. Просто шагнул из темноты в освещённый круг. Тут же припал к земле, пошёл, тяжело передвигая лоснящееся тело. После взвыл. Не волком, не медведем, а иначе. Ни Ловчан, ни Ултен прежде подобных звуков не слыхивали.
Будто вторя голосу зверя, пламень взметнулся к небу. Кажется, усеянная звёздами высь содрогнулась.
Кульдей первым различил клыки-бивни, огромные, до самой земли. Едва сдержал рвущийся из груди ужас. В тот же миг зверь поднялся на задние лапы и начал обходить костёр по внутреннему кругу, а священник осторожно выдохнул — не чудище, человек облачённый.
Бьярмы обступили костёр, внимая каждому жесту, каждому шагу вожака. В отсветах пламени они со спины не сильно отличались от своего предводителя.
Вскоре к шуму прибоя добавился низкий, гортанный звук. Ултен различил в нём песнь самой Преисподней. Уродливая рогатая морда диавола привиделась ему средь огненных языков — владыка Зла довольно скалился, предвкушая пир.
— Пойдём, — выдохнул кульдей.
Дружинник только зубами заскрежетал.
— Пойдём, — повторил Ултен.
— Рано, — процедил Ловчан.
— Нам всё равно не выстоять, — зашептал священник. — Так хоть обряд дикарский оборвём.
Воин оскалился, прошипел:
— Нет. Мы лучше свой обряд сотворим. Да такой, что бьярмы от всех богов отрекутся!
Кажется, кульдей впервые не испугался кровожадности словена.
— А разве одно другому мешает? — послышался сзади насмешливый шепот.
Обернулись разом. Ултен торопливо перекрестился, а Ловчан начал чертить в воздухе обережный знак, что ещё больше развеселило пришельца.
— Но как? — наконец выпалил священник. — Мы думали…
— А мне воевода с детства говорил, что думать вредно! — оскалился Розмич. — Рубить надо, чтоб руки не дрожали!
— И всё-таки? — поддержал кульдея Ловчан.
Розмич небрежно махнул ручищей.
— После расскажу.
— А нас-то как нашёл? — не унимался Ловчан.
— Чутьё! — заговорщицки прошептал «меченый» и важно ткнул пальцем в небо.
Впрочем, рассказывать о своём спасении правду не собирался. Не поверят.
…Сквозь ресницы Розмич углядел Его — высоченного, косая сажень в плечах. Борода волховская, седая.
Незнакомец склонился над ним, а Розмич сам того не заметил, как перестал притворяться и вперил в старика взгляд затравленного зверя.
— Не бойся, парень. На кой ляд ты мне сдался! — пробасил дед. — Чего разлёгся?
На тронутом всеми северными ветрами лице вроде бы глаза нет — левого. Примечательное такое — черты острые, словно прибрежные скалы, хищный горбатый нос, рот кривоват.
Розмич приподнялся на локте, силясь встать. Не тут-то было. Тогда незнакомец протянул ему длань, мощную и холодную, и человек уцепился за неё, как тонущий за спасительное весло.
Распрямился, пошатнулся, но устоял, удержанный цепким стариком. Был он много выше Розмича, да ещё сутулился.
— Благодарствую, отец. Но дальше уж я как-нибудь сам, — пробормотал Розмич, стараясь не глядеть на неведомого помощника.
— Другой бы спорить стал, а я всегда «пожалуйста», — ухмыльнулся седобородый и отступил, словно полмира высвободил из тени.
— Кто ж ты есть, добрый человек? — спросил дружинник, вытряхивая из-под рубахи да бро́ни въедливый песок.
— Лодочник. Перевозчик я, — отозвался басовитый незнакомец.
— Выходит, сами боги тебя послали. Так бы и провалялся без памяти, кабы не ты… — рассудил Розмич, поглядев на красноватые облака над Онегой.
— Это как посудить. Но поспешай в другой раз медленней, — вымолвил старик, тяжело присаживаясь на обломок скалы так, чтобы быть вровень с Розмичем.
Тот нащупал на груди обереги, поцеловал, сунул под рубаху: «Выручили!»
— Кабы не сосенки молоденькие да не лишайник богатый, в лепёшку бы ты, парень, расшибся, — пояснил бородач, указывая на крутой склон, с которого падал дружинник.
Розмич схватился за пояс — нож на месте, но вот меч! Да неужто выронил? Летел кубарем да вверх тормашками?!
— Там… — продолжил высокий, как мысли читал.
И точно, на песке поблёскивал верный ему доселе клинок. Не дался супостатам! Розмич ликовал. Поднял, огладил, вытер руду, окровавив рукав.
— Раз уж ты меня выручаешь сегодня, отец, так не скажешь ли, видал ещё кого? Век твою услугу помнить стану, а жив буду — за наградой не постою.
— Сделай то, что должен, Розмич. А там сочтёмся, — молвил басом нежданный помощник.
— Откуда знаешь имя моё? — изумился тот.
— Женщина звала: «Розмич! Розмич!» Я и смекнул, что ты это, — пояснил седобородый и сверкнул единственным оком.
Сердце Розмича споткнулось и тут же заныло. Даже боги не знают, как трудно было побороть это сладко-щемящее чувство. Но в последний раз мысли о синих глазах Затеи обошлись слишком дорого. Он теперь скорее Онежское море выпьет, чем позволит себе повторить ошибку.
— Не иначе Затея! Напали на нас, не отбились. Эх, кабы знать, где бьярма сыскать.
— А где потерял, там и ищи, молодец. Пора мне, — старик поднялся, вырос над Розмичем исполином, а в руке — как только дружинник прежде не приметил — копьё, да нет — посох дорожный. — Дальше ты сам, голова, чай, не для шапки будет, — сказал да и шагнул, уж у самой воды стоит.