Тризна по князю Рюрику. Кровь за кровь! (сборник)
Розмич задрал голову, оценивая, как скоро ждать заката.
— Нам в обратный путь пора.
— А хазары? — прошептал Цыбуля.
Подручный Олега махнул рукой, бросил на ходу:
— Да какие, к Чернобогу, хазары? Чтобы подступить к стенам Киева, им никаких приглашений не нужно!
— Какие хазары? — повторил Цыбуля ещё тише. — А вон те?
Розмич развернулся резко, вперил взгляд в горизонт. Вдалеке, на самой кромке мира, между небом и землей, — едва заметное пылевое облако.
— Вот уж… и вправду Вещий! — рассмеялся Розмич. — А я-то думал, на кой ляд он мне так подробно про этот липовый заговор рассказывал! Да ещё переспрашивал раз десять, точно ли все понял! Ну, Олег… Ну и князь!
После откровений Розмича Добродей чувствовал себя обманутым несмышленым ребенком, теперь же гадкое ощущение поутихло. Но за этот обман новгородцы тоже ответят, в свое время…
— Нам не уйти, — заключил старший дружинник. — Встречи не избежать.
— Придется врать, — беззаботно откликнулся Розмич.
Добродей окинул недобрым взглядом наряд новгородцев, ухмыльнулся в бороду:
— Не нам, а мне. Ведь это я — старший.
Кажется, впервые за все время Роська действительно потерял опору. И возразить толком не смог, прошипел только:
— Если снова предашь, плотник, то ни один бог тебя не помилует, хоть наш, хоть новый. По ко́ням, братцы!
Глава 6
Хазаров ждали в седлах. Молча глядели, как приближаются чужаки.
Вот уже стали видны силуэты, встречный ветер принес запах конского пота и железа. Вскоре начали различать всадников. Иногда казалось, люди выпрыгивают из пылевого облака, словно из небытия.
— Ладони держать открытыми, — приказал Розмич. — Не шевелиться.
— Младшим дружинникам до́лжно помалкивать, — тут же напомнил Добродей. Словил недобрый взгляд новгородца, но не смутился.
Отряд заметили давным-давно, сложно не увидеть посреди голой степи неподвижных, как древние валуны, всадников. Окружали скорее с интересом, нежели злостью. Добродей заметил изготовленные к стрельбе луки и оголенные клинки. В какой-то миг старшему дружиннику показалось, будто их не люди обтекали, а рой исполинских пчел, ибо разговоры хазаров сильно напоминали жужжание. Наконец слуха коснулась знакомая речь, и, хотя вражеский воин ломал и коверкал слова, вопрос поняли все:
— Кто такий? Что делать наш земля?
— Я — Добродей, старший дружинник князя Осколода Киевского. Это — мои люди. Я пришел поговорить с вашим воеводой.
Вопрошавший затарабанил на своем языке, переводил остальным. Едва закончил, в толпе послышались смешки, перемешанные с раздраженными выкриками.
— Каган Ас-Халиб умер, — хитро протянул воин, сощурив и без того узкие глаза.
— Да. Мой князь погиб. Но это не отменяет…
— Молчать! — пискнул воин.
Масса людей, окружившая отряд, как море одинокую скалу, ожила. Воины дикарского вида расступались, пропуская вперед кого-то важного. Добродей пригляделся — лицо знакомое. Этот не раз побывал в Киеве, да и у самого Осколода.
Следом за вожаком ехал пузатый хазарин, разодетый в дорогие ткани. В щекастой морде Добродей узнал одного из важных купцов, которых не только терпели в Киеве, но и в княжеский терем изредка приглашали.
Хазарский главарь вопросительно глянул на купца, тот расплылся в лягушачьей улыбке, выпятил грудь и каркнул что-то на своем. Вожак ответил грубо, и взгляд купца заскользил по лицам славян. Добродею показалось, осматривает их не как возможных знакомых, а как корзины с рыбой или бочки с брагой.
— Вон тот, — купец ткнул пальцем в самого Добрю, — человек близкий к Осколоду, Ас-Халибу то бишь. Из старших дружинников, кажется. Этот, — палец указал на Цыбулю, — год назад сынишке моему нос разбил, за просто так, в дозоре, видите ли, был, а мой якобы угомониться никак не мог. Эти двое, — купец кивнул на Кавку и Налега, — чаще в корчме сидели, чем в седлах дружинников, почему Осколод позволял? Даже не догадываюсь. А вот тот, широкоплечий… не Осколодов. Он на новгородской лодье приплыл. И тот, который подле него, — тоже. Остальных вижу впервые. Стало быть, тоже новгородцы.
Сердце старшего дружинника ухнуло, как умирающий филин. Душа провалилась в пятки. Хазарин выслушал купца очень внимательно, спросил ледяным голосом:
— Зачем хотеть видеть меня?
Добре пришлось набрать в грудь побольше воздуха:
— Мы идем к вашему беку, или самому Великому кагану, с поклоном и просьбой о справедливости. Сами наказать Олега не можем. А вы можете.
Предводитель наморщил нос, покосился на купца. Тот затараторил по-хазарски, отчего рожа предводителя стала ещё гаже.
— Для этого с тобой новгородцы? — рявкнул купец.
— Они действительно ходили под стягом Олега, но теперь поняли…
На лице хазарского купца вспыхнула самодовольная улыбка, глаза стали хитрее лисьих.
— Не лги, куявлянин.
— Я не…
— Врешь, дружинник! Ты очень глуп, если в самом деле надеялся, будто мы поверим твоим россказням.
— В Киеве остались наши люди, — не сдавался Добря, — они откроют ворота крепости…
Купец перевел слова старшего дружинника. Сделал это нарочито громко. Сотня грянула разом. Многие хохотали, запрокинув голову, а один картинно упал с лошади, чем вызвал новую волну общей радости.
— Чтобы сжечь Куяву, хазарам помощь не нужна. Зато Хелгу-Салахби [28], останься вы в городе, ваши мечи могли бы пригодиться.
Он снова обратился к предводителю. Вопрошал с самодовольством, то и дело кивал на Добродея. Хазарин хмурился, отвечал резко, казалось, не говорит, а лает.
— Тебя отпустим, — заявил купец. — Пойдешь к Хелгу, скажешь: хазары готовы отказаться от битвы, если Куява заплатит дань. Но в этот раз возьмем на половину больше! И впредь будем брать столько же. Ежели ваш князь не одумается, Куява обратится в пепел.
— Олег мне не поверит. И Киевом он не дорожит.
— Не поверит? Не дорожит? Тогда пусть с тобой едет один из них, — разодетый хазарин указал на новгородцев. — Который из них ближе к князю?
Ответа купец не ждал, сложив губы трубочкой, хмуро рассматривал воинов.
— Широкоплечий. На пристани он ближе других стоял к Салахби.
— А с остальными, — прорычал Розмич, — с остальными что будет?
Купец гаркнул по-хазарски, палец ткнул сперва в Добрю, после в Розмича. Военачальник быстро кивнул…
Добродей успел увидеть, как вскинулись луки и натянулись тетивы. Он стремительным движением выхватил меч, но, когда острие клинка покинуло ножны, стрелы степняков уже пропели о смерти. Им вторили скрипы вспоротых кож и крики людей. Все произошло столь быстро, что Добродей сперва не поверил глазам.
Но воины падали наземь. В глазах изумление, в руках — обнаженные мечи, не успевшие попробовать хазарской крови. Цибуле стрела угодила прямиком в горло, из приоткрытого рта сочилась розовая пенистая слюна. Из груди Кавки торчат сразу три оперенья, и хотя ноги воина ещё дергаются, подняться он не сможет. Никогда.
Один из новгородцев остался в седле, замер с оскаленным ртом. Из его глазницы неспешно вытекало белое вперемешку с красным, стрела вошла по самое оперение. Несколько мгновений, и этот начал заваливаться на бок, тело обмякло, новгородец рухнул вслед за товарищами.
Взволнованные лошади ржали, пятились и брыкались. К ним уже спешили черноволосые кочевники, с завидной ловкостью хватали под уздцы. От чужого запаха животные взбрыкивали ещё сильнее, но хазары, будто колдуны, что-то шептали, уговаривали, смиряли.
На Розмича Добродей старался не смотреть. Тот замер в седле, побелел. Взгляд пылает бессильной злобой, пальцы сжимают рукоять меча так сильно, что чудится — железная основа вот-вот превратится в пыль и полоса с долами звеня упадет на землю.
— Что встали? — усмехнулся купец. — Идите! Езжайте! Спешите! В Куяву! А мы будем чуть позже. Это лишь передовая сотня, войско идет следом. Зато у вашего нынешнего князя останется кое-какое время на раздумье. Но пусть поторопится.