Тризна по князю Рюрику. Кровь за кровь! (сборник)
И только Осколод казался слишком задумчивым, видать, слова иерея задели. Да и как же не задеть? Он действительно чудом спасся, а такое выпадает только избранным. Но за всякую милость нужно платить, про это Осколод знал лучше многих.
«Зря Живач попросил…» — рассуждал Добря, ковыряя ложкой кашу.
Ромей говорил без умолку. И без устали. Только ведь и дураку ясно, что врет! Но киевляне слушали с интересом, хихикали редко.
— А вот ещё такой случай был… — протянул иерей. — Князь Навуходоносор, коий в Господа не веровал, поставил близ города Вавилона большого золотого истукана. Поклониться истукану пришли многие. Волею Господа нашего очутились там и трое верующих юношей: Ананий, Азарий и Мисаил. И едва загудели трубы, весь народ пал наземь, только Ананий, Азарий и Мисаил остались как были.
Видя это, князь Навуходоносор разгневался, велел разжечь печь и бросить верующих в ее чрево. Жар был до того силен, что воины, исполнившие волю князя, сгорели. А трое юных мужей пели хвалебную песнь, прославляя Господа, и он услышал, послал ангела оградить их от пламени. Так Ананий, Азарий и Мисаил остались целы.
Сие чудо удивило князя, и он повелел верующим выйти из горящей печи. А как только узрел, что жар не опалил ни тела, ни одежду, сказал: «Благословен Бог… Который послал Ангела Своего и избавил рабов Своих, которые надеялись на Него». И всем своим людям запретил хулить имя Господа, а ослушников велел казнить, — назидательно закончил иерей.
Добродей сидел, открыв рот, и сам не понял, как так вышло (после долго корил себя и грустил), но с языка все-таки сорвалось словцо:
— Врешь.
К удивлению молодого гридня, слово подхватили многие. Могильной тишины, в которой слушали последнюю басню ромея, как не бывало.
Византиец отбивался от нападок и обвинений. Его соратники тоже увязли в споре, над их столом нависло несколько дружинников, каждый потрясал кулаками, кричал, брызгал слюной. Вот уже кто-то схватил кувшин — дурной признак. Кто-то взвешивал в руке большую кость.
«Все верно, — хмуро рассудил Добродей. — Неча врать. Мы, славяне, кривды не терпим!»
И вновь голос Хорнимира перебил общий грохот.
«На то он и воевода, — вздохнул гридень. — Эх, кабы и мне луженую глотку…»
— Тихо! Тихо! Пусть Яроок скажет!
Жрец поднялся, расправил плечи. Лицо, что весь пир мало отличалось от деревянных ликов на капище, стало светлым, уголки губ так и норовили прыгнуть вверх.
— Я как думаю… Может, ромей и правду сказал. А может, и нет. Ведь в мире как бывает? Правда с Кривдою рядом ходят, рука об руку.
— И че?
— Пущай ромей на деле докажет… — протянул Яроок и все-таки не смог сдержать улыбки.
— Точно! — подхватил кто-то.
— Правильно! В печь его!
— Троих!!! — завопили из дальнего угла. — Троих ромеев в один прихлоп!
Добродей заметил, как побелел Михаил, вцепился в стол. А народ явно повеселел, вновь потянулся к кувшинам с брагой и хмельными медами. Князь тоже не грустил, зато княгиня озиралась опасливо, после зашептала на ухо Осколоду.
Князь вскинул руку, обратился к византийцу:
— Ну, так что? Докажешь?!
Михаил сглотнул, пробормотал:
— Господь говорит: «Если что попросите во имя Мое, то сделаю…» — Михаил запнулся, вскинул голову и продолжил уже громко: — А ещё Господь речет: «Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит и больше сих сотворит, когда оное должно свершиться не напоказ, а для спасения душ».
— Господь-то ладно, а сам-то что скажешь? — прогремел Хорнимир.
Иерей шумно выдохнул, глянул вверх, будто там не мореные балки, а само небо:
— Хотя и нельзя искушать Господа Бога, но если от души решили вы обратиться к Богу, просите, что хотите, и все полностью ради веры вашей совершит Бог, пусть мы жалки и ничтожны.
— Че? — пробормотал Добродей в ухо Златана.
— Да тихо ты… — отозвался гридень и потянулся за новым куском жареного мяса.
Ромей учтиво поклонился Осколоду, голос прозвучал уверенно:
— Светлый архонт, дозволь отправить гонца на мою лодью. Чтоб Евангелие принес. Книга такая… Священная реликвия.
— Разрешаю.
Осколод не успел договорить, а один из ромеев уже вскочил из-за стола и помчался прочь.
Теперь ели и пили молча, изредка перешептывались. На Михаила поглядывали с уважением: хоть и ромей, а смел. Даже слишком. Тот тоже не унывал, молился, сложив ладони лодочкой и возведя взгляд к потолку.
А Добродей пытался вообразить печь князя Навуходоносора, мысленно прикидывал, в какой из очагов княжьего двора могут поместиться одновременно три мужчины, ну даже очень худосочных отрока, пусть и так. Еще думал, как бы при эдаком пламени терем не подпалить.
Наверное, про это же думал и Осколод, потому как при возвращении гонца сказал веско:
— Негоже посылать в полымя гостей. Особливо тех, что с миром пришли.
Но Михаил вроде бы и не расслышал слов владыки, принял из рук гонца большую золотистую книгу, прижал к груди. Губы иерея двигались, но слов не разобрать.
— Что это? — кивнул Осколод.
— Евангелие. Слово Божие.
— Вот как… — протянул князь. — В первый поход на Царьград мы такие вещицы видели…
Старшие дружинники и воевода закивали, кто-то заметил весело:
— Хорошо горят! Получше бересты!
Взгляд ромея в мгновенье стал острым, будто хотел насквозь проткнуть шутника, да не вышло.
— Помню, — кивнул Осклольд. — Вот эту вещицу в огонь и брось. Коли не сгорит, значит, правда за тобой.
Из просто бледного Михаил стал белоснежным, после чуть позеленел. Костяшки пальцев тоже побелели — так крепко сжимал книгу.
— Святотатство… — выдохнул кто-то из ромеев.
На него тут же цыкнули.
— Ну, Михаил, давай уже! Не томи! — прикрикнул князь. — Тут вот и очаг имеется!
К очагу ромей шел медленно, беззвучно шевелил губами — молился. Казалось, самый легкий способ отнять у иерея эту золотистую книгу — отрубить руки. Подойдя к очагу, Михаил замер, будто заледенел. Добря даже испугался, что ромей, позабыв о милостивом решении Осколода, сам шагнет в огонь.
— Если книга останется неопаленной, — крикнул князь, — я сам твоему богу поклонюсь, а других богов отрину!
Этот звук вывел византийца из оцепенения. Он поднял книгу над головой, закричал дурным голосом:
— Прославь имя Твое, Иисус Христос, Господь наш, в глазах всего этого племени!
Евангелие полетело в огонь. Тот не вспыхнул, как полагалось, но и не погас.
— Иди обратно, за стол, — пробасил Хорнимир, обращаясь к ромею. — А то, ишь, встал тут… Кто тебя знает, может, ты с Огнем-батюшкой сейчас договариваешься, а не с Господом своим. Тьфу, зараза!
Чужеземный гость подпрыгнул, злобно зыркнул на воеводу и пошел прочь, куда велели.
* * *В общем доме непривычно тихо, споры отгремели ещё накануне. Как удалось избежать драки, не понимал никто. Добродей хотел было заикнуться, что все дело, видать, в Господней милости, которая тушит пожар ненависти в душе, но не стал. А то кто же ее знает, милость эту… Вдруг ромейский бог прям в этот миг отвернется, а Добродея и… того. А привлечь внимание бога можно только молитвой, это иерей Михаил доказал, ни у кого сомнений не осталось. Только вот Добря заветных слов пока не знает.
— Наши боги тоже чудеса творят, — пробормотал Хорнимир, глядя, как снаряжаются дружинники.
— Священную книгу Огонь-бог не тронул, значит, ромейский Господь сильнее, — откликнулся вой с ополовиненным ухом.
Воевода заскрежетал зубами — этот довод слышал уже раз сто. А вой продолжил сердито:
— Князь новую веру принимает. И княгиня. И мы. Тебя, Хорнимир, никто не заставляет.
— Тоже мне… христьяне! — воевода не говорил — плевался словами. — А то, что мы — внуки Дажьбожьи! Боги — наши родичи! Забыли? Так что же, от родни отречься готовы? И ты, гридень, туда же?
Добродей кожей ощутил недобрый взгляд воеводы и других, кто не решился пройти великий обряд крещения вслед за князем.