Тризна по князю Рюрику. Кровь за кровь! (сборник)
— Поворачивай! — приказал старший и пустил коня рысью.
Из-под копыт летели комья земли вперемежку с мокрым снегом, сверху падали острые иголочки дождя. Добря, наконец, понял, о чем говорил старший, едва не поперхнулся вздохом. По спине пробежал мороз, на лбу выступил холодный пот, глаза чуть не лопнули. Хотел было догнать дружинника, отказаться, но побоялся.
На княжеском дворе — унылая осень. Тут нет снега, сплошное чёрное месиво. Оконца княжеского терема глядят с грустью. Челядь ходит неспешно, как гуси на выпасе, глядит с опаской. Добродей почувствовал, как сжимается сердце, как душу обволакивает ледяная корочка.
— Еще скажи, больше высматривать не поедем. Без толку, — пробасил старший.
— Но почему я? — нерешительно начал Добря.
— Ты молод, — хмыкнул дружинник. — Глядишь, тебя княгиня ничем тяжелым не огреет. Женщина все-таки. А женщины детей любят…
Возразить нечего. Разве что заявить, не ребенок он. Но Добря однажды уже пытался доказать седобородым, дескать, взрослый. Позорно получилось, даже слишком. И хоть воины потешались без злобы, второго раза не выдержит.
Добродей шагнул на крыльцо, остановился в замешательстве и все-таки вошел внутрь. Тут же встретил стража. Глядя в его широкую спину, протопал по лестнице и оказался у массивной двери. Он не успел вздохнуть, а дверь уже распахнулась, взору представилась спальня княгини. Страж легонько толкнул в спину, пришлось подчиниться.
Дира сидела у окна. Руки сложены на коленях, чинно, как и подобает княгине. Взгляд устремлен вдаль. Лицо печально, румянца и в помине нет. Добря смотрел и не знал, повернется ли язык сказать что должно.
— Княгиня, — дрожащим голосом обратился он.
Повернулась не сразу, взгляд задумчивый, но глаза сияют пуще звезд. Губы тронула легкая улыбка, слишком грустная, чтобы быть достойной этой прекрасной женщины.
— Ты принес дурные вести? — догадалась она.
Не в силах говорить, Добродей кивнул.
— Ну, ничего… Может, завтра боги смилостивятся.
К горлу подступил ком, Добродей пытался его проглотить, но не смог.
— Что-то ещё? — Голос Диры прозвучал удивленно, брови взлетели на середину лба.
— Дальше высматривать без толку, — пробормотал гридень. — До весны точно не вернется. Зазимовал он…
Княгиня не дрогнула, только глаза вдруг потухли и заполнились горючей влагой.
* * *Зато весна случилась по-настоящему радостная. Еще снег не сошел, не отзвенели капели, когда гридень Златан распахнул дверь общего дома и переступил порог. Только неудачно, споткнулся тут же покатился кубарем.
— Едет! — прокричал он, ещё не встав с колен.
Вопросов никто из дружинников не задавал. Старший тут же рванул к княжескому терему, Диру обрадовать. Остальные торопливо надевали брони и плащи, мчались к конюшне. Добродей побежал вместе со всеми, отчаянно надеясь, что рот от улыбки не порвется.
Влетев в седло, мчался к пристани. После, вслед за самыми нетерпеливыми, по берегу Днепра. Копыта то утопали в грязной жиже, то с хрустом проламывали ледяные корки снежного наста. В низинах снега до сих пор по колено и холодно, как в могиле.
Радостное солнце припекало по-летнему, но ветер по-прежнему ледяной. Заметив это, кто-то из старших пробормотал:
— Не к добру…
Так и вышло.
Лодьи Осколода не мчались, подгоняемые ветром, а ползли вдоль берега. И было их всего две. Под пузатыми бортами, как сонные муравьи, копошились поденщики-бурлаки.
Добря все понял, обо всем догадался, но прикусил язык. Так же поступили и другие…
Князь заметно постарел, глаза, что прежде светились, будто самоцветы, потухли. Он сглотнул ком в горле, предвкушая скорые расспросы, по спине побежал холодок.
Ему казалось, что зимовка в чужих краях приглушила боль поражения, да не тут-то было. Возвращение в родную землю всколыхнуло болезненные воспоминания, вернуло картине крушения позабытые краски. Не сразу, но Осколоду придется рассказать людям, что приключилось…
Как стремительно налетела буря, как море уподобилось бурлящему котлу и разом поглотило половину кораблей. Как злой ветер с ромейской стороны погнал остальные к скалистому берегу, бросил на камни. Как ревущие воды кидали в воздух расщепленные доски и изломанные тела, как слизывали кровь жадные волны.
Падая в забвенье, Осколод с грустью подумал — все кончено, но даже здесь Удача повернулась спиной к князю. Он выжил. Падающая мачта едва не размозжила Осколоду череп, он очнулся только вечером.
Хорнимир поведал: едва упала мачта главного корабля, ветер стих, ушел высоко в небо, унося с собой чёрную, пышущую молниями тучу. Море в одночасье стало спокойным, гладким, на небосводе показалось солнце. Только кораблей больше не было. На волнах качались два жалких, побитых суденышка.
Вскоре послышались крики — те, кто чудом уцелел, оказавшись в море, хватались за деревянные обломки, звали. Но сил спасать живых не было. Не было даже весел, чтобы направить лодьи к берегу.
Крики людей смешались с криками чаек, нескольким удалось добраться до лодьи, этих с трудом втащили на палубу. Переведя дух, отыскали два толстых каната — то немногое, что не смогли утащить волны, но спасти других не смогли: на спокойной глади моря появились пятнистые волнорезы плавников. Морские собаки людей не пожирали, только надкусывали…
На плаву было лишь две лодьи, уцелело всего полторы сотни воинов, это с теми счастливцами, кого таки вынесло на берег. Причем оба судна лишились мачт, весел и прави́л. Теперь остается уповать на чудо, молить морского царя прибить лодьи хоть к какой-то земле.
Подводный владыка смилостивился, но не сразу. Когда лодья Осколода достигла берега, люди едва держались на ногах, валились в песок, измученные морской болезнью и нестерпимой жаждой. Второй корабль прибило к берегу в нескольких верстах южнее.
Волны выносили на берег осколки побитых кораблей, с их помощью удалось залатать уцелевшие лодьи. Но добраться до Киева по предзимью все равно не успевали, возвращение отложили до весны…
Весть о неудаче Осколода пронеслась по городу злым, сокрушающим ураганом. Киев наполнился плачем — давно такого горя не случалось.
Но князю выть не положено, на то он и князь.
Осколод спешно восстанавливал дружину: всем отрокам были назначены испытания, после чего многие стали гриднями. А в новых отроках оказались сыновья не только воинов, но и простолюдинов. Этих Осколод брал с особым умыслом: год-другой минует, аки верные псы, благодарные хозяину за ласку да заботу, встанут за его спиной новыми воями, надежнее павших.
По всему выходило — подождать немного, и жизнь наладится. Но Удача вновь повернулась спиной: в начале лета случилась засуха [13], и такая, что даже дерева чахнуть стали. Будущий урожай сгорел меньше чем за седьмицу. Кто-то заикнулся, дескать, чужой бог, бог ромеев, мстит за дерзость, но так ли это?
А вот когда пришла весть о новой угрозе, Осколод был готов поверить во что угодно.
— Печенеги! — сказал Хорнимир хмуро.
Воевода всего неделю как на ноги встал, всю весну и все лето знахари выхаживали, с превеликим трудом вырвали они вояку из цепких хладных пальцев Мары.
— К-кто?.. — с удивлением переспросил Живач.
— Еще одни степняки, соседи хазарские. Себя кангарами кличут. К Киеву подходят.
— Б-будет б-битва?
— Да. И кровавая.
Первыми подскочили младшие гридни, но Хорнимир бросил злобно:
— А вам охранять крепость и за княгиней присматривать, чтоб никто не обидел! Соцкий Молвян за старшего, так князь распорядился.
— Но как же… ведь при Осколоде и трех сотен не будет? — уронил кто-то.
— Придет время — навоюетесь! — рявкнул воевода и поковылял прочь.
За частоколом княжеского двора раздавались вой и плач. Недобрая весть охватила Киев в считаные минуты, а набатный колокол зазвучал уже после. Женщины хватали детей, бежали к деревянным стенам детинца. Мужчины, вооруженные преимущественно топорами и дубьем, отходили следом, сбитые в отряды старостами.