Тризна по князю Рюрику. Кровь за кровь! (сборник)
Створка ворот распахнулась со скрипом. Дружинник, который впускал Добрю, бранился последними словами. Мальчик отмахнулся от грубых слов с небрежностью князя.
Одежда промокла насквозь, в сапогах хлюпает. По телу озноб, зубы постукивают, а в груди бушует пожар.
Добря распахнул дверь общего дома, на миг представил, как наконец-то стащит обувку и мокрую рубаху, согреется под одеялом. Но путь к уюту преградила знакомая ухмылка, противный голосок заявил:
— Вы только посмотрите! Ну наконец-то!
Чернявый — негласный предводитель отроков. На пару лет младше Добри, на полторы головы ниже. Но крепкий. И умный. Он редко нападал в одиночку, чаще брал в драку пару-тройку приятелей. Добря сперва удивлялся: почему другие терпят? В Рюриковом городе чернявого бы давно обозвали трусом и выгнали. А когда поосвоился, понял — тут княжий двор Киева, а не улицы и закоулки Рюрикова города. Отрок поступает так, как поступают в бою. Ведь противник на поле брани не спросит, ранен ты или нет, насколько хорошо владеешь оружием и что думаешь о честности. Он набросится молча и, если понадобится, возьмет с собой хоть сотню соратников.
Добродей часто отступал перед напором чернявого, терпел обиды, подчинялся… Но сейчас шагнул навстречу, одним движением руки отодвинул недруга в сторону и вошел в дом.
Другие мальчишки стояли полукругом в трех шагах от порога, явно ждали зрелища. Брови чернявого приподнялись, рот приоткрылся. Кто-то присвистнул, следом зазвучал голос Горяна:
— Кто это тебя так?
Добря пощупал лицо, каждое прикосновение отзывается болью.
«Синяк под глаза растекается, — догадался он. — И щеку разодрал. Ну и ладно. Подумаешь! Тоже мне невидаль».
Он сделал ещё один молчаливый шаг вперед, толпа не шелохнулась. За спиной тяжелое дыхание.
— Как ты посмел?.. — прошипел чернявый — в голосе столько яда, что любая змея позавидует. — Забыл свое место, словен?!
Добря обернулся, чернявый угрожающе двинулся к нему. Ноздри раздуваются, как у быка, глаза налиты кровью.
— Ты никто! Слабак! И живешь ты не по-честному! Понял?! — Шипенье превратилось в крик, отрок ринулся на Добрю, впереди себя послал кулак.
Добря успел, перехватил запястье и потянул на себя. Колено врезалось в живот чернявого, на удивление мягкий. Предводитель отроков взвыл, тут же получил ещё один, после отлетел к бревенчатой стене.
— Бей его! — пропищал чернявый, и этот звук оказался совсем не похож на боевой клич, приличный вожаку.
Трое мальчишек без особого задора двинулись вперед. Добря крутанулся на месте, прыгнул к тому, что оказался ближе. Очень хотелось осыпать наглеца градом ударов, но пришлось провести единственный, в голову. Второй подскочил сзади, Добря успел пригнуться, и кулак противника врезался в воздух. И снова Добря крутанулся, схватил мальчишку поперек туловища и швырнул. Ноги мальчишки удачно проехались по лицу третьего из нападавших, но этот третий не отступил.
В уши ворвался яростный крик, последнее, что запомнил Добря: распахнутый рот на перекошенной злостью роже. И этот упал под ноги, так и не осуществив задуманный удар. Перед глазами Добри колыхалась красная пелена ярости, рассудок затуманился. Он стоял посреди дома, сжимая кулаки и скалясь. По телу разливалась бешеная сила, такую не удержишь, не угомонишь.
Уже не видел — чувствовал, как ринулись остальные. И лиц не замечал, просто бил. Руками, ногами, головой. Кто-то повис на плечах, сдавил горло и взвыл, когда Добря со всей злости врезался спиной в стену. Кто-то заорал, когда перехваченная рука хрустнула. Кто-то по-звериному рычал, пригибался, готовый прыгнуть на врага, как только тот отбросит следующего соперника.
В доме стало нестерпимо жарко. Крики и топот заглушили громовые раскаты и свист ветра. Молча бил только Добря. Враги отскакивали, падали, снова кидались в драку.
Краем глаза Добродей увидел стремительный рывок справа, лениво сообразил — этот отразить не успеет. В груди вспыхнула боль, следом кто-то ударил по ноге, да так, что едва не упал.
Устоял, уклонился, чуя новый выпад. Но удар, который Добря готовился принять, не состоялся. Горян засопел, встал спина к спине и принял врага на себя. Сцепились, упали, покатились. Тот трепал Горяна, бил затылком об пол. Горян, сцепив зубы, отталкивал, после все-таки сумел извернуться, и теперь настала уже его очередь сыпать кулаками.
— Вместе! — бешено заорал кто-то. — Вместе идем!
Отроки мгновенно сбились в кучу, угрожающей стеной двинулись на Добродея.
На грани разума вспыхнула и быстро погасла мысль: все как тогда, как в первый день… Взгляд молниеносно ощупал комнату, Добря метнулся в сторону, подхватил скамью. Из горла вырвался звериный рык, от которого содрогнулись стены:
— Убью!
Рядом возник Горян. Глаза бешеные, из губы сочится кровь, на лбу огромная ссадина. Он встал рядом с Добрей, выставил кулаки и зарычал.
Толпа отроков заколебалась, замерла в нескольких шагах. Все помятые, с перекошенными лицами, скалятся злобно. Но за этой стеной мальчишеской ярости нет-нет да и проскальзывает нечто другое… Добря не сразу понял, что вот он, страх. Настоящий.
— Это нечестно! — выкрикнул один из отроков, сделал шаг вперед, скосил взгляд на чернявого, который еле стоял на ногах, держался за бревна, чтоб не упасть. — Ты старше него, сильнее!
— И что? — спросил Добря, сплевывая кровью.
— А то! Ты победил нечестно! Ты не имел права его трогать! Он младше. Слабее!
Добря глядел на говорившего с толикой жалости:
— Когда придет время настоящей битвы, с настоящим врагом, ты скажешь то же самое?
Тот нахмурил брови и не ответил. Некоторое время продолжали стоять друг напротив друга. Отступить — стыдно. Наконец кто-то придумал достойное оправдание:
— Он все равно дерется нечестно. Дикарь, что с него взять?
Остальные подхватили уверенно, с радостью:
— Точно-точно! Только мараться. Воинскую честь срамить.
— Да кому он нужен? Ха!
— Интересно, в Рюриковом городе все такие?
— А то как же! Трусы они! Все знают, на Ильмени смелый человек не поселится. Там леса ого-го какие, не то что у нас. Эти леса от всех врагов защищают. Им даже не нужно драться уметь.
— Ага! Сквозь чащобы враг все равно не пройдет. Это мы как на ладони.
Разошлись отроки довольно быстро, на Добрю не смотрели, а в Горяна полетели гневные взгляды и угрозы — перебежчик, предатель. Но Горян не смутился, грозил кулачищем, скалился…
Добродей устало добрел до своей лежанки, стянул мокрую одежду. Забравшись под одеяло, долго не мог уснуть — на улице по-прежнему завывал ветер, хлюпала вода, редкие громовые раскаты походили на могучий смех бога, прогоняли дрему.
Сон все-таки пришел, запоздалый, липкий. Полночи спорил с отцом, полночи снова дрался. Под утро приснился Осколод: стоит хмурый, в глазах осуждение, а Добря стыдливо отступает, но оправдываться не спешит.
— Эй! Ты чего разлегся?
Добродей слышал голос, но глаза продрать не смог. Сон навалился тяжелой тушей, не пускал.
— Добря! — гаркнуло в ухо. — Эй!
Попытался поднять руку, отмахнуться, но тело отозвалось нестерпимой болью. И снова сон…
— Да проснись же ты!!!
Кто-то тряс за плечи. Сильно тряс, бесцеремонно. В голове лениво шевельнулась мысль — этот голос принадлежит Горяну.
— Добря, мать твою!!!
Остальную брань Добря уже не осознавал — распахнул глаза, пересилив нестерпимую боль, сел и приготовился размозжить череп тому, кто посмел вспомнить о его мамке в таком тоне.
Горян, видимо, почуял неладное, отскочил.
— Ты чего разлегся? — угрожающе пробасил Горян, подпрыгнул, удивившись собственному голосу. В последнее время все чаще срывался на бас, знал, что это правильно, но все равно пугался. — Тебе вот-вот биться!
— С кем?..
— Как с кем? С Живачом!
Стиснув зубы, Добродей отбросил одеяло и поднялся с лежанки. От боли хотелось выть, но мужчине не положено даже пискнуть. Дышать носом тяжело, пощупал — нет носа, вместо него нечто огромное, раздутое, больное. Ноги подкашиваются, руки слушаются плохо. Кажется, за ночь мясо отделилось от костей и частью сгнило.