Итальянская комедия Возрождения

  
ПРОЛОГ
 
 
 
Любезный зритель, Бог тебя храни!
 
Своим расположеньем
 
ты радуешь и вдохновляешь нас.
 
Внимая нам, шуметь повремени —
 
и новым приключеньем
 
тебя потешим мы, начав показ.
 
Флоренцию как раз
 
ты видишь, добрый зритель,
 
сам — флорентийский житель.
 
А в будущем тебя мы уморим
 
тем, что покажем Пизу или Рим.
 
 
 
Направо от меня ты видишь дверь
 
синьора, что прилежно
 
Баранция читал, зубря закон.
 
Там — улица Амура, где, поверь,
 
паденье неизбежно
 
и где удел прохожих предрешен.
 
И если прежде сон
 
тебя не одолеет,
 
узнаешь, кто имеет
 
в Господнем храме, что напротив, кров:
 
приор или аббат — кто он таков.
 
 
 
А тут, налево, юноша живет —
 
Гваданьи Каллимако,
 
что из Парижа только прикатил.
 
Он благородным у друзей слывет
 
недаром — и, однако,
 
обманом даму скромную смутил.
 
Он пылко полюбил,
 
как станет вам известно,
 
и поступил нечестно,
 
а впрочем, я безмерно был бы рад,
 
чтоб вас надули так же — всех подряд.
 
 
 
Спектакль, что вам увидеть предстоит,
 
зовется «Мандрагора»,
 
а почему — узнаете потом. {10}
 
Не очень сочинитель знаменит,
 
но будет вам умора,
 
а нет — он угощает вас вином.
 
 
 
С мессером простаком,
 
с влюбленным вертопрахом
 
и грешником монахом
 
вы нынче встретитесь, и, наконец,
 
вас позабавит парасит-шельмец.
 
 
 
И если легкомысленный сюжет
 
украсит вряд ли имя
 
того, кто мудрым бы считаться рад, —
 
корить за легкость автора не след:
 
затеями пустыми
 
он скрасить хочет дней унылый ряд.
 
Он обратил бы взгляд
 
к серьезнейшим предметам,
 
однако под запретом
 
другие начинанья для него:
 
за них ему не платят ничего.
 
 
 
Одна награда только суждена —
 
та, что любой кривится
 
и все, что зрит и слышит, — все клянет.
 
Вот и не могут наши времена
 
с далекими сравниться,
 
достигнуть благородных их высот.
 
И, зная наперед,
 
что лишь хулу получит,
 
никто себя не мучит:
 
зачем терпеть лишенья, если труд
 
туманы скроют, ветры разорвут?
 
Но если кто-то, автора честя,
 
желанье возымеет
 
смутить его, и присных в том числе, —
 
пусть знает, что и автор не дитя
 
и смолоду он отдал дань хуле;
 
что автор на земле, где внятна речь Тосканы,
 
в любом найдет изъяны,
 
что он не преклонится, трепеща,
 
перед владельцем лучшего плаща.
 
 
 
Пускай себе злословит — наплевать!
 
Начнем по крайней мере,
 
не то мы вас оттяжкой утомим.
 
Что болтовне значенье придавать
 
или бояться зверя,
 
какого и не видели живым!
 
Вот Каллимако. С ним
 
слуга из дома вышел
 
и план его услышал.
 
Вниманье, зритель! И пока не жди
 
подробностей о том, что впереди.
 
 
  
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
   
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
 
Каллимако, Сиро.
Каллимако. Обожди, постой! Мне надо с тобой потолковать.
Сиро. Слушаю.
Каллимако. Ты, полагаю, изрядно изумился внезапному моему отъезду из Парижа, а теперь, поди, дивишься тому, что я вот уже месяц торчу во Флоренции и бездельничаю?
Сиро. Ваша правда, дивлюсь.
Каллимако. Если прежде я не сказывал тебе того, что скажу теперь, то вовсе не по недоверию к тебе, а так, памятуя, что всяк, кто желает сохранить что-либо в тайне, должен держать язык за зубами… покуда не заставит крайняя нужда. Но уж поскольку без твоей помощи мне не обойтись, выложу тебе все как на духу.
Сиро. Я слуга, а слуге не след совать нос в хозяйские дела, он не должен выпытывать да выслеживать, разве сам хозяин пожелает поделиться с ним своими секретами. А вот тогда уж слуга обязан расстараться вовсю. Так я поступал всегда и намерен поступать впредь.
Каллимако. Знаю, знаю. Ты, верно, не менее тысячи раз слыхал от меня, а теперь услышь и в тысячу первый, что, когда мне исполнилось десять лет и я остался круглым сиротой, опекуны отправили меня в Париж, где я и пробыл ровнехонько двенадцать лет, ибо на десятом году моего там пребывания королю Карлу угодно было {11} вторгнуться на нашу землю и тем положить начало нескончаемым итальянским войнам, разорившим нашу Флоренцию; так вот я и рассудил за благо домой не возвращаться, а оставаться в Париже, где я чувствовал себя привольнее и безопаснее.
Сиро. Да уж это так, ничего не скажешь.
Каллимако. И вот, поручив распродать во Флоренции все свое имущество за исключением отчего дома, я остался в Париже, где и провел еще десять счастливых лет…
Сиро. Знаю.
Каллимако. …деля время между учеными занятиями, развлечениями и торговыми делами; во всем этом я успевал, да так, что ни одно из сказанных дел не страдало. И потому, как ты знаешь, я жил счастливо, доставляя радость своим ближним, никого не обижая, сохраняя приятственные отношения с дворянами и мещанами, чужестранцами и людьми местными, бедняками и богатеями.
Сиро. Сущая правда.
Каллимако. Но Судьбе, видать, показалось, что уж слишком безмятежно я там живу, и она решила подослать в Париж некоего Камилло Кальфуччи.
Сиро. Кажется, я начинаю догадываться о вашей занозе.
Каллимако. Сказанного Кальфуччи я частенько приглашал вместе с другими земляками-флорентийцами к себе домой. И вот как-то раз, когда беседовали мы о том о сем, у нас возгорелся спор: кто красивее — итальянки или француженки.
В Италии я был еще мальчонкой и потому ввязываться в этот спор не почел себя вправе, а вот другой флорентиец взял сторону француженок, а Камилло — итальянок. И долго они препирались на этот предмет, и под конец Камилло, обозлившись, сказал, что если бы даже все итальянки были уродками, то и тогда одна только его родственница не дала бы посрамить итальянских женщин.