Повесть об океане и королевском кухаре
– О! – сказал алхимик. – Это не есть немецкий, это греческий. – Он подошел к картине и ткнул пальцем в золотую половину змея: – Хризопея, – сказал он и указал на серебряную половину: – Аргиропея. А написано, – он понизил голос: – «Все в едином»… Это есть великие слова, дун Абрахам… Симболь герметической философии…
– Символ чего? – не понял дун Абрахам.
Немец положил на стол книгу, значительно посмотрел на собеседника. Еще более понизил голос:
– Герметической философии. Это… как вам сказать… Понимать, дун Абрахам, нас училь Альберт Великий, что все высшие истины… зо-гезагт… они, дун Абрахам, недоступны для человеческий разум.
Дун Абрахам никогда особенно не задумывался над такими вещами – просто времени не хватало.
– Почему же они недоступны? – спросил он.
– Потому что, – уже совсем шепотом произнес Иеронимус, – они сильно заперты. Высшие истины заперты в герметичные книги Гермеса Трисмегиста, трижды величайшего. Зо! Вот так! – Он захлопнул крышку пивной кружки и надавил на нее ладонью.
Дун Абрахам внимательно посмотрел на кружку, на сухонькую, в синих венах, руку алхимика. Он не знал, что сказать, потому что ни разу в жизни ему не доводилось говорить о науке. И тогда он неуверенно проговорил:
– В прошлом году… нет, в позапрошлом один здешний врач сказал одному дворянину, что боль у него в животе… ну, не помню точно, но будто бы у человека есть в животе что-то ненужное, и надо, якобы, эту штуку вырезать.
– И он вырезаль? – спросил алхимик.
– Нет. Его сожгли. Подумайте только, дун Херонимо, вырезать кусок из живота, как будто у человека, сотворенного господом богом, может быть что-то ненужное…
Дун Абрахам даже перекрестился благочестиво. Немец тоже перекрестился, его худое лицо было непроницаемо.
– Так что вы посоветуете, дун Херонимо, чтобы мясо долго сохранилось без порчи? Кроме черного перца, разумеется.
– Это есть трудный вопрос, дун Абрахам… – Алхимик снова полистал книгу. – Наша наука говориль, селитра лучше всех очищать. Убивать гниение.
– Селитра? Знаю. Ее добавляют в колбасу. Но селитра вызывает жажду.
– Тогда… Тогда надо много думайт…
Так и не добился дун Абрахам толку от ученого немца.
Еще не начато было строительство каравеллы для дальнего плавания, еще не скоро уйдет в океанскую даль Хайме, сын и наследник, но дун Абрахам уже раздумывал, как бы получше снарядить экспедицию продовольствием. Уж если судьба так к нему немилосердна, если Хайме суждено надолго уйти в океан, то он, по крайней мере, не должен страдать там от недостатка еды.
От горьких дум, от новых забот граф до Заборра стал плохо спать и даже плохо, без былого аппетита, есть. С ужасом вспоминал он, как несколько лет назад к кастеллонским берегам приплыл странный корабль под французским флагом с полумертвым, истощенным экипажем. На корабле не было ни мостика, ни даже палубы, и одна только мачта из трех. Не бури потрепали французский корабль. Голод чуть не погубил экипаж, голод и жажда. Корабль был плохо снаряжен, продовольствие состояло главным образом из фасоли.
Но того не рассчитали легкодумные французы, что фасоль не быстро сваришь, а сырую – не проглотишь. И когда противный ветер их согнал с пути прямого в глубь просторов океана, то запасы дров иссякли. И тогда для варки пищи на дрова рубили доски с верхних палуб, переборки, реи, мачты и балконы. Все сгорело под фасолью, под кухонными котлами! Так от голода страдали легкодумные французы с трижды проклятой фасолью на просторах океана.