Костер в ночи

  
«Я ненавижу смерть…»
 
 
Я ее ненавижу.
 
М. Булгаков
 
 
 
Я ненавижу смерть.
 
Я ненавижу смерть.
 
Любимейшего я уж не услышу…
 
Мне было б за него и день и ночь молиться:
 
О жизнь бесценная, умилосердь
 
Неведомое, чтобы вечно длиться!..
 
 
 
Я ненавижу смерть.
 
 
1976
  
«И вдруг возникает какой-то напев…»
 
 
 
И вдруг возникает какой-то напев,
 
Как шмель неотвязный гудит, ошалев,
 
Как хмель оплетает, нет сил разорвать,
 
И волей-неволей откроешь тетрадь.
 
 
 
От счастья внезапного похолодею.
 
Кто понял, что белым стихом не владею?
 
Кто бросил мне этот спасательный круг?..
 
Откуда-то рифмы сбегаются вдруг.
 
 
 
Их зря обесславил писатель великий
 
За то, что бедны, холодны, однолики,
 
Напрасно охаял и «кровь и любовь»,
 
И «пламень и камень», и вечное «вновь».
 
 
 
Не эти ль созвучья исполнены смысла,
 
Как некие сакраментальные числа?
 
А сколько других, что поддержат их честь!..
 
Он, к счастью, ошибся, — созвучий не счесть.
 
 
1976
  
«Нет несчастней того…»
 
 
 
Нет несчастней того,
 
Кто себя самого испугался,
 
Кто бежал от себя,
 
Как бегут из горящего дома.
 
Нет несчастней того,
 
Кто при жизни с душою расстался,
 
А кругом — все чужое,
 
А кругом ему все незнакомо.
 
Он идет как слепой,
 
Прежней местности не узнавая.
 
Он смешался с толпой,
 
Но страшит суета неживая,
 
И не те голоса,
 
Все чужое, чужое, чужое,
 
Лишь зари полоса
 
Показалась вечерней душою…
 
 
1976
  
Переводы
   
С польского
   
Болеслав Лесьмян (1877–1937)
   
Зимняя ночь
 
 
 
Мерцаньем звездным
 
Снега полны.
 
В кольце морозном
 
Рога луны.
 
 
 
Снежинки с лёту —
 
Одна к одной —
 
Берут в тенёта
 
Простор степной.
 
 
 
Им любо прядать
 
В немой содом,
 
Заборы прятать
 
Во мхе седом.
 
 
 
Им только вниз бы
 
Всем блеском тьмы,
 
Врываться в избы:
 
«А вот и мы!»
 
 
 
Покинув зимний
 
Надземный мир,
 
Врываться в дымный,
 
Хмельной трактир.
 
 
 
Метель кружúтся,
 
И нет дорог.
 
Чуть золотится
 
Распятый Бог.
 
 
 
В слепом усердье
 
Снега — вразброс,
 
И сад в предсмертье —
 
Без лоз, без роз!
 
 
 
В гордыне странной,
 
Глушащей стон,
 
Сквозь тьму бурана
 
Идет мой сон…
 
 
  
На солнце
 
 
 
Дыша покоем дня,
 
Недвижен пруд зеленый.
 
Свисает хмель с плетня,
 
Иссохший, пропыленный.
 
 
 
Средь лужи, в колеях —
 
Отображенья тына,
 
Гусиной шеи взмах,
 
Березы половина.
 
 
 
Во всю длину забор,
 
Дневным лучом разъятый,
 
На ближний косогор
 
Лег тенью полосатой.
 
 
 
Я лажу частокол,
 
Я веять жито буду.
 
Я в этот мир пришел
 
И не стремлюсь отсюда!..
 
 
  
Первый дождь
 
 
 
Первая, жужжа, проснулась муха,
 
Первый лист пробился, осмелев,
 
Первый дождь мне барабанит в ухо
 
Погромыхивающий напев.
 
 
 
Грохотанье выдоха и вдоха…
 
Кто поймет, — где взялся звук такой?
 
Ливень, расплясавшийся под грохот,
 
Бьется оземь плещущей башкой.
 
 
 
Но уже стихает плескот пенный,
 
В небе — отзвук грома меж зарниц,
 
А в разрывах тучи — даль вселенной,
 
Нету ей пределов, нет границ.
 
 
 
Солнце, раздробясь на мокрых стеклах,
 
Золотится нивой на полу,
 
Отраженья окон в стенах блеклых,
 
Множась, бродят от угла к углу.
 
 
 
Кто-то в сад толкнул калитку резко,
 
С треском рухнула она средь трав.
 
Чью-то руку утром, полным блеска,
 
Я благословляю, не узнав.
 
 
  
«В этом душном малиннике, тесном, высоком…»
 
 
 
В этом душном малиннике, тесном, высоком,
 
Скрылись мы ото всех, забрались в сердцевину
 
И срываем поспевшую за ночь малину.
 
Рдеют пальцы твои, орошенные соком.
 
 
 
Гневный шмель разгуделся, пугая травинки,
 
Хворый лист, весь в нарывах, на солнышко вылез,
 
В паутинных лохмотьях алмазы искрились,
 
И какой-то жучок скрылся, пятясь на спинке.
 
 
 
Все стихало мгновенно в зеленом заслоне,
 
Лишь когда я с ладони твоей обагренной
 
Брал малину губами, вдыхая влюбленно
 
Запах ягод сквозь благоуханье ладони.
 
 
 
Первой ласки посредницею молчаливой
 
Оказалась малина, — той ласки без слова,
 
Что, собой изумясь, хочет снова и снова
 
Повторяться бессчетно, себе лишь на диво.
 
 
 
И в одно из мгновений, всех прочих всевластней,
 
Ты ко лбу моему прикоснулась губами,
 
Я схватил твои руки, и ты предалась мне,
 
А малинник был всюду — вкруг нас и над нами.