Костер в ночи

Слова, отражающие суть времени: «пытки», «тюрьма», «безвинная неволя». За много лет до официального — «необоснованные массовые репрессии». Маленькая, хрупкая женщина нашла точные, горькие, страшные в своей правде слова о жестоком, испепеляющем времени. Чтобы только произнести и написать их, нужно было набраться мужества. И тут же — как всегда у Петровых — счет к себе и к своим современникам, укор, что не хватило сил для протеста:
 
 
А нас еще ведь спросят — как могли вы
 
Терпеть такое, как молчать могли?
 
Как смели немоты удел счастливый
 
Заранее похитить у земли?..
 
 
 
И даже в смерти нам откажут дети,
 
И нам еще придется быть в ответе.
 
 
Задолго до широких дискуссий советских публицистов и писателей Петровых заговорила о личной и коллективной ответственности поколения за неспособность сопротивляться террору — если не действием, то словом.
Два стихотворения об общественной ситуации 30-х годов проливают свет на истоки того состояния, о котором позднее она напишет: «…меня сковало смертной немотою…» — и инерция которого окрасила последующие годы. Не только психологическими нюансами, но и запретом на правдивое слово объясняются, оказывается, ее творческие муки.
Вот стихи урожайного для Петровых 1967 года, где она как бы подводит итоги:
 
 
Ни ахматовской кротости,
 
Ни цветаевской ярости —
 
Поначалу от робости,
 
А позднее от старости.
 
 
 
Не напрасно ли прожито
 
Столько лет в этой местности?
 
Кто же все-таки, кто же ты?
 
Отзовись из безвестности!..
 
 
 
О, как сердце отравлено
 
Немотой многолетнею!
 
Что же будет оставлено
 
В ту минуту последнюю?
 
 
 
Лишь начало мелодии,
 
Лишь мотив обещания,
 
Лишь мученье бесплодия,
 
Лишь позор обнищания.
 
 
 
Лишь тростник заколышется
 
Тем напевом, чуть начатым…
 
Пусть кому-то послышится,
 
Как поет он, как плачет он.
 
 
Суровый, горестный приговор себе. Но какая музыка стиха! Как завораживающе действует именно это сочетание сомнения в себе и — отточенного, высокого мастерства! Признавался ли кто-нибудь более талантливо в собственной несостоятельности?!
Многие поэты так привыкают к стихотворству, что все впечатления бытия «тащат» в стих: что прочитали, что передумали, пережили в череде дней — все становится материалом, и часто благодатным, для поэзии. Петровых пошла другим, редким для поэта XX века, путем: она писала стихи только в минуты сильных душевных волнений, в минуты потрясений, оставив за чертой творчества обыденное течение жизни. В ее стихах нет быта, узнаваемых примет повседневности, почти нет литературных реминисценций.
Как взбираются по горной тропе влюбленные в столь любимом Ахматовой стихотворении Петровых «Назначь мне свиданье на этом свете…», так всю жизнь восходила муза Петровых к вершинам поэзии. Воздух ее стихов разрежен, как воздух горных вершин.
«Я прочеркну себя в ночи», — пророчила Петровых в романтически-приподнятом стихотворении 1927 года «Звезда». А через сорок лет, в 1967 году, итожа пройденный путь и мечтая не растратить впустую остаток дней, она дает поздний обет:
 
 
Нет, если я смогу преодолеть
 
Молчание, пока еще не поздно, —
 
Не будет слово ни чадить, ни тлеть, —
 
Костер, пылающий в ночи морозной.
 
 
(«Что толковать, остался краткий срок…»)
Метафора — не частая гостья у Петровых. Эта — «костер в ночи» — не зря вынесена составителями в название сборника. Костром в ночи многотрудной, трагической жизни была поэзия для самой Марии Петровых, костром в ночи исторических и личных катастроф были ее слово и сама она для всех, кто ее знал.
Совершенное владение словом, святое недовольство собой, моральный ригоризм — как редки эти качества в наш расшатавшийся век!.. Не покажется ли современному читателю каким-то устаревшим такой тип личности и такая поэзия? Не устарела ли Петровых? Скорее наоборот — ее любовные признания, ее гражданский гнев, ее всегдашний моральный суд над собой, «не воплотившейся до конца», окажутся нужными, даже необходимыми, для каждого, кто ищет вечные ориентиры в трудном жизненном пути на излете двадцатого столетия.
Марина Птушкина
  
Стихи
   
Звезда
   
Ночь
 
 
 
Ночь нависает стынущей, стонущей,
 
Натуго кутая темнотой.
 
Ласковый облик, в истоме тонущий,
 
Манит, обманывая тобой.
 
 
 
Искрами злыми снега исколоты.
 
Скрип и гуденье в себе таят.
 
Даль недолетна. Лишь слышно: от холода
 
Звезд голубые хрящи хрустят.
 
 
27 ноября 1927
  
Звезда
 
 
 
Когда настанет мой черед,
 
И кровь зеленая замрет,
 
И затуманятся лучи —
 
Я прочеркну себя в ночи.
 
 
 
Спугнув молчанье сонных стран,
 
Я кану в жадный океан.
 
Он брызнет в небо и опять
 
Сомкнется, новой жертвы ждать.
 
 
 
О звездах память коротка:
 
Лишь чья-то крестится рука,
 
Да в небе след крутой дуги,
 
Да на воде дрожат круги.
 
 
 
А я, крутясь, прильну ко дну,
 
Соленой смерти отхлебну.
 
 
 
Но есть исход еще другой:
 
Не хватит сил лететь дугой,
 
Сорвусь и — оземь. В пышный снег.
 
И там раздавит человек.
 
 
 
Он не услышит тонкий стон,
 
Как песнь мою не слышал он.
 
Я кровь последнюю плесну
 
И, почерневшая, усну.
 
 
 
И не услышу ни толчков,
 
Ни человечьих страшных слов.
 
(А утром скажут про меня:
 
— Откуда эта головня?)
 
 
 
Но может быть еще одно
 
(О, если б это суждено):
 
Дрожать, сиять и петь всегда
 
Тебя, тебя, моя звезда!
 
 
29 ноября 1927
  
«Весна так чувственна. Прикосновенье ветра…»
 
 
 
Весна так чувственна. Прикосновенье ветра
 
Томит листву, и, грешная, дрожит.
 
Не выдержит? И этой самой ночью…
 
Пахучая испарина ползет
 
И обволакивает. Мягко
 
Колышутся и ветви клена,
 
И чьи-то волосы, и чей-то взгляд.
 
Все — обреченное. И я обречена
 
Под кожу втягивать прохладную звезду,
 
И душный пот земли, и желтый мир заката…
 
Но по железу ерзнула пила,
 
И кислое осело на зубах.