Том 6. Статьи, очерки, путевые заметки

Таковы многие из слов, сказанных пророками. Через дали времен и перенесенные в обстановку совсем иного места, они звучат нам как голос сегодняшнего дня, как взволнованный всклик текущего часа.
Разве не о нас говорил Амос, пастух, смиренно утверждавший: «Я не пророк и не сын пророка; я был пастух и собирал сикоморы. – Но Господь взял меня от овец и сказал мне: „Иди, пророчествуй…“ И ведь это он сказал: „Вот, Я придавлю вас, как давит колесница, нагруженная снопами… За то и дал я вам голые зубы во всех городах ваших и недостаток хлеба во всех селениях ваших… Ибо злое это время…“»
Какие сегодняшние эти грозные слова.
И разве не странно похожи на нашу действительность слова пророка Исайи: «Как сделалась блудницею верная столица! Правда обитала в ней, а теперь – убийцы… Серебро твое стало изгарью… Князья твои законопреступники и сообщники воров… И будет вместо благовония – зловоние, и вместо широкой епанчи – узкое вретище, вместо красоты – клеймо…»
К разряду таких вдохновенных слов, – чья значительность художественная красноречиво многоразлична и совпадает пронзительным своим смыслом с перепутанной сетью условий не одного только времени и не одного только места, – принадлежит поразительная по силе трагическая песнь современного итальянского поэта, Анджоло Орвиэто, в книге, изданной в Милане, в 1902-м году «Verso l'Oriente», «К Востоку». Она была написана в применении к голодающей Индии. Но каждый русский, в ком бьется человеческое сердце, – я хотел бы добавить, каждый европеец, в котором можно подозревать присутствие человеческого сердца, – не может не почувствовать, как много в этих стрелометных строках – нашего злого часа, нашего текущего дня.
Земля смерти
(Анджоло Орвиэто)
 
 
Неумолимы Солнце и созвездья
 
На небе, не смягченном облаками,
 
Угрюмо поглощенном только зноем
 
Без примиренья. Тщетно к небесам
 
Земля раскрыла сотни ртов сожженных
 
И тысячи воспламененных уст,
 
В горячке распростертая и в бреде.
 
Все небо ясной ночью – только звезды,
 
Обширная волнообразность звезд,
 
А днем – поток пылающего Солнца.
 
Могила – плодородная Земля
 
Для всех своих зародышей несчетных.
 
И если ветер до нее коснется,
 
По нивам он не устремит прилив,
 
Содружественный с мощным ладом Моря,
 
Одни, от долгой пыли побелев,
 
Застыло-строго всходят к небу пальмы,
 
Как-будто осыпь беглых звезд своих
 
Безгласно вознося к тем вечным сестрам,
 
И в зное нестерпимом, как стада
 
Рассеявшихся буйволов, блуждают
 
Толпы людские, привиденья-жертвы
 
Съедающего голода. О, пальмы,
 
Дозорные прозрачной высоты,
 
Так это правда, что блуждают старцы
 
Иссохшие, чья борода спадает
 
По темной груди, – женщины-скелеты,
 
И дети, что, как веточки под ветром,
 
Гонимы острым голодом, блуждают
 
По пустырям и через силу рвут
 
Какой-нибудь иссохший желтый стебель,
 
Сожженный Солнцем, из песку исторгнут
 
Коренья захиревшие, чтоб жадно
 
Зубами изглодать? Так это правда,
 
Что, если кто из воющего стада
 
Падет бессильный в тяжком забытьи,
 
Под ясным небом коршуны сберутся
 
И вороны, – толпой придут шакалы,
 
В ночи горячей, с звездами без сердца,
 
С пылающими звездами Креста?
 
О, сколько дымных там костров пылает,
 
О, сколько человеческих огней
 
На шири обездоленной равнины.
 
Дым едкий, запах терпкий подле вас.
 
О, пальмы, стражи в воздухе прозрачном,
 
И в дыме стоны, стонам нет конца.
 
А Ганг священный мчит свой ток прозрачный,
 
Чрез землю мертвых в Море, унося
 
И прах костров и то, что не сгорело
 
До истребленья в гложущем огне.
 
Как маленькая лодочка на влаге,
 
Кружатся обгорелые останки
 
Под небом красной меди, к Океану;
 
Над ними племя воронов чернеет,
 
И коршуны стремят кривой свой клюв.
 
Нежнейший странник, Шелли, сердце-пламень,
 
Зажженное над синими волнами,
 
Так значит был напрасен твой напев,
 
И ты напрасно, цвет бессмертно-юный,
 
В священных вспевах разбросал любовь,
 
Благоуханье вечно молодое?
 
Из Индии нажим прорвался смерти,
 
Из той земли, где царствуют твои,
 
С другим нисходит током он попутным,
 
С другой рекой, широкою, как Ганг,
 
Ток золота, которого хватило-б,
 
Чтоб это истребленье обуздать
 
И миллионам тех, что умирают,
 
Дать жизнь. Но смерть дают, того желая.
 
Вот почему и буры жертва смерти,
 
И жертвы смерти – сонмы краснокожих.
 
Владычествовать – глупое желанье –
 
Рим затенен, Наполеон погашен.
 
Ты, божеский, смири ту злую хоть,
 
Заставь на миг притихнуть Лондон пьяный.
 
Вся Индия – безмерное рыданье,
 
Хор плача, умиранье, море мертвых.
 
Я видел их, по лестницам широким
 
Сходящих к Гангу, женщин Бенареса,
 
Твоих волшебниц, Индия, святыня.
 
С ресницами чернейшими, с очами
 
Глубокими, что пламенны и кротки,
 
Высокие и стройные, сполна
 
Окутаны в покров, как в дни Эллады,
 
Торжественные, ясные, рядами
 
По лестницам широким нисходили
 
Те женщины, на голове неся
 
Кувшин из бронзы в отсветах скользящих,
 
Держа его с изяществом верховным.
 
И вот, меж этих отсветов металла
 
И блеска глаз, под небом, полным светов,
 
Вдруг, над кувшином той, что всех красивей,
 
Легко запрыгал черный-черный ворон.
 
Текучий Ганг, ты видишь все в пробеге,
 
Скажи, в какой из хижин угасает
 
Красивая? Иль под какою пальмой
 
Она, скелет бродячий, тщетно бродит,
 
О горсти зерен, о плоде убогом
 
Напрасно просит, тщетно умоляя
 
Глазами – а глаза ее какие!
 
Смотри, британец, посмотри и видь!
 
К тебе глядят в пустынях бесконечных
 
Внимательные миллионы глаз,
 
Сияя напряженно крайним блеском,
 
Дрожат и умирают звезды неба.
 
И миллионы рук к тебе простерты,
 
Таких же рук, как твоего отца,
 
Твоей жены, твоих детей. Подумай,
 
Быть может, ты в свой самый крайний час
 
Увидишь те чудовищные руки,
 
Все эти руки, что к тебе простерты,
 
Как туча бесконечная в великом
 
Смятеньи меж землей и Солнцем в небе,
 
Меж Солнцем и тобой!