Том 6. Статьи, очерки, путевые заметки

Полюбить Искусство. Безумный, или не знаешь, ведь холодный мрамор любит горячую руку ваятеля. Он любит расчет и сознательность высших числ, управляющих судьбами Мира, а не скудную низость расчета тех чисел, в которых считания малого дня. Мрамор тебя изуродует, если ты изменник пред собой. Краски твои заржавеют, если нет в твоем сердце горячих капель. Ты можешь любить Искусство, если даже ты будешь позорным. Но Искусство все видит. Оно не полюбит тебя. В горле твоем будет вкус желчи, и ты будешь напрасно жаждать.
Быть в минувших мирах? Но минувшее было текущим мгновеньем, горящим, кипящим, зовущим, вбирающим. Потому-то оно так пленительно в самой застылости лавы. Правдивость мгновенья есть достоверность Вечности. Если ты хочешь быть живым, будь с кипящею лавой, с кровавою лавой, с подземным красным расцветом Земли, который рвется наружу.
Я был один. В окно глядела ночь. О чем бы не начинал я думать, все кончалось красными цветами. Где-то далеко светился пожар. Уж скоро ночь кончится, подумал я. Скоро – заря. И душа бессильно заплакала:
 
 
Зоря-Зоряница,
 
Красная Девица,
 
Красная Девица, полуночница.
 
Красные губы,
 
Белые зубы,
 
Светлые кудри, светлоочница.
 
Все ли вы, Зори,
 
В красном уборе,
 
С кровавыми лентами, рдяными?
 
Вечно ли крови,
 
Встари и внови,
 
Розами быть над туманами?
 
Зоря-Зоряница,
 
Красная Девица,
 
Будь ты моею защитою,
 
От вражией силы,
 
До временной могилы,
 
И от жизни тоскою повитою.
 
По какому наитью,
 
Рудожелтою нитью,
 
Ты иглой золотою, проворною,
 
Вышиваешь со славой,
 
Пеленою кровавой,
 
Свой узор над трясиною черною?
 
Чудо-Девица,
 
Зоря-Зоряница,
 
Зоря-Зоряница прекрасная,
 
Хочется ласки,
 
Мягкости в краске,
 
Будет уж, искрилась красная.
 
Нить, оборвись,
 
Кровь, запекись,
 
Будет нам, уж будет этой алости.
 
Или ты, Зоря,
 
Каждый день горя,
 
Так и не узнаешь нежной жалости?
 
 
4
Я заснул глубоким сном. Ночь была темна. Я как бы перестал существовать. Перевоплотился в свои сновиденья. Был со многими. Был многими.
Мне снилась безмерная страна, до боли дорогая мне. Месяц светил, и вся она точно была окутана саваном. Страна векового безмолвия. Великий океан схороненных надежд.
В этой стране скрывался в далеком лесу Великан, который, чтоб мучить других, лишил себя сердца, и спрятал его, как кровавый комок, в неведомом месте. Живя без сердца, он мог пробивать чужие сердца, исторгать из них кровь, не испытывая ни колебания ни сожаления. Живя без сердца, он был безобразным и все разрастался чудовищной мерзостной тушей, но не видал своего безобразия. И минутами, сонной мысли казалось, что, если так долго еще он будет расти, пробивая сердца, он упрется ногами в один океан, он упрется головою в другой, и шуточным станет самое Небо.
По воле того Великана бесчинствовали, в печальной безмерной стране, безликие призраки, принимавшие в разных местах, для собственных целей, различные образы, и одевались они в различность всяких одежд. Все они были палачи и душители, но в одном месте казалось, что это – военные, в другом, что это – священники, в третьем – купцы, и много еще бессмысленно-лживых, кощунственно-подло-обманных было одежд. Призраки всюду вели свои хороводы. Разгульный шабаш возникал. Тени расцеплялись, снова сцеплялись, как летучие мыши, отвратными гроздьями висящие в углах старых домов. Тени даже как будто говорили. Обещались, уверяли, убеждали, уговаривали. Потом хватали волчьими зубами, разрывали в куски человеческое мясо, и, напившись крови, прекращали течение призрачных снов, садились рядком, как совы на овине садились рядком, и душе, возмущенной уродливостью кошмара, было ясно видно, что различные одежды дьявольского маскарада не обнимают никаких точных тел – лишь раздуты маревом, отдельны от всего человеческого, пусты, пусты – только где-то тут и там шатко проходят безликие призраки, как будто что-то подслушивают – не живет ли Земля, не живые ли люди живое что говорят – шарахнутся в быстром испуге – задвижется пугало одежд – и снова и снова.
А Великан тупо смеется, и, разрастаясь в призрачном величии, тоже двигает и языком и руками. Говорит и делает. Но, что-нибудь сказав, делает наоборот.
Я лежал, пригвожденный сном. Все знал, все видел, крикнуть хотел – не было голоса, двигаться не могут онемевшие члены – я лежал, под белеющим Месяцем, как снежная глыба на снежной равнине, протянувшейся в самую бесконечность.
Безмерная печальная страна, после шабаша ведьм и оборотней, была объята великим покоем Смерти. Но льдины где-то ломались, и звон их доходил до Небес. И где-то с холмов обрывались тяжелые залежи снегов, и гул их подобен был грохоту Моря, оттеняя звенящие разламыванья льдов.
Я был и не был. Я видел село, занесенное снегом. Вдруг оно стало летним, весенним, не знаю – каким. Женщина, которую как будто я знал, женщина, которую я назвал бы родной, которою я назвал бы Родиной, – так мне она была мучительно-дорога, – одна не спала в этом спящем, рано уснувшем, вечернем селе. И она говорила, а мне казалось, что это не она говорит, а ива, серебряная ива шелестит над водой неуловимо-воздушно.
 
 
Я мать и я люблю детей.
 
Едва зажжется Месяц, серповидно,
 
Я плачу у окна.
 
Мне больно, страшно, мне мучительно-обидно.
 
За что такая доля мне дана?
 
Зловещий пруд, погост, кресты,
 
Мне это все отсюда видно,
 
И я одна.
 
Лишь Месяц светит с высоты.
 
Он жнет своим серпом? Что жнет? Я брежу. Полно. Стыдно.
 
Будь твердой. Плачь, но твердой нужно быть.
 
От Неба до Земли, сияя,
 
Идет и тянется нервущаяся нить.
 
Ты мать, умей, забыв себя, любить.
 
 
 
Да, да, я мать, и я дурная,
 
Что не умела сохранить
 
Своих детей.
 
Их всех сманила в пруд Колдунья злая,
 
Которой нравится сводить с ума людей.
 
Тихонько ночью приходила,
 
Когда так крепко я спала,
 
Мой сон крепя, детей будила,
 
Какая в ней скрывалась сила,
 
Не знаю я. Весь мир был мгла.
 
Своей свечой она светила,
 
И в пруд ее свеча вела.
 
Чем, чем злодейка ворожила,
 
Не знаю я.
 
О, с теми, кто под сердцем был, расстаться,
 
О, жизнь бессчастная моя!
 
 
 
Лишь в мыслях иногда мы можем увидаться,
 
Во сне.
 
 
 
Но это все – не все. Она страшней, чем это.
 
И казнь безжалостней явила Ведьма мне.
 
Вон там, в сияньи месячного света,
 
В той люльке, где качала я детей,
 
Когда малютками они моими были;
 
И каждый был игрушкою моей,
 
Пред тем, как спрятался в могиле
 
И возростил плакун-траву,
 
Лежит подменыш злой, уродливый, нескладный,
 
Которого я нежитью зову,
 
Свирепый, колченогий, жадный,
 
Глазастый, с страшною распухшей головой,
 
Ненасытимо-плотоядный,
 
Подменыш злой.
 
Чуть взглянет он в окно – и лист березы вянет,
 
Шуршит недобрый вихрь желтеющей травой, –
 
Вдруг схватит дудку он, играть безумно станет,
 
И молния в овины грянет,
 
И пляшет все кругом, как в пляске хоровой,
 
Несутся камни и поленья,
 
Подменыш в дудку им дудит,
 
А люди падают, в их сердце онеменье,
 
Молчат, бледнеют – страшный вид.
 
А он глядит, глядит стеклянными глазами,
 
И ничего не говорит.
 
Я не пойму, старик ли он,
 
Ребенок ли. Он тешится над нами.
 
Молчит и ест. Вдруг тихий стон.
 
И жутко так раздастся голос хилый: –
 
«Я стар, как древний лес!»
 
Повеет в воздухе могилой.
 
И точно встанет кто. Мелькнул, прошел, исчез.
 
Однажды я на страшное решилась: –
 
Убить его. Жить стало невтерпеж.
 
За что такая мне немилость?
 
Убрать из жизни эту гнилость!
 
И вот я наточила нож.
 
А! как сегодня ночь была, такая,
 
На небе Месяц встал серпом.
 
Он спал. Я подошла. Он спал. Но Ведьма злая
 
Следила в тайности, стояла за углом.
 
Я не видала. Я над ним стояла.
 
Я только видела его.
 
В моей душе горело жало.
 
Я только видела его.
 
И жажду тешила немую: –
 
Вот эту голову, распухшую и злую,
 
Отрезать, отрубить, чтобы исчез паук,
 
Притих во мраке гробовом.
 
«Исчезнешь ты»! И я ударила ножом.
 
И вдруг –
 
Не тело предо мной, мякина,
 
Солома, и в соломе кровь,
 
Да, в каждом стебле кровь и тина.
 
И вот я на пруду. Трясина.
 
И в доме я опять. И вновь
 
Белеет Месяц серповидно.
 
И я у моего окна.
 
В углу подменыша мне видно.
 
Там за окном погост. Погост. И я одна.