Будем как солнце. Книга символов

 
ХУДОЖНИК 
Я не был никогда такой, как все. 
Я в самом детстве был уже бродяга, 
Не мог застыть на узкой полосе.  
Красив лишь тот, в ком дерзкая отвага, 
И кто умен, хотя бы ум его — 
Ум Ричарда, Мефисто, или Яго.  
Все в этом мире тускло и мертво, 
Но ярко себялюбье без зазренья: 
Не видеть за собою — никого!  
Я силен жестким холодом презренья, 
В пылу страстей я правлю их игрой, 
Под веденьем ума  все поле зренья.  
Людишки мошки, славный пестрый рой, 
Лови себе светлянок для забавы, 
На лад себя возвышенный настрой.  
Люби любовь, лазурь, цветы, и травы, 
А если истощишь восторг до дна, 
Есть хохот с верным действием отравы.  
Лети-ка прочь, ты в мире не одна, 
Противна мне банальность повторений, 
Моя душа для жажды создана.  
Не для меня законы, раз я гений. 
Тебя я видел, так на что мне ты? 
Для творчества мне нужно впечатлений. 
Я знаю только прихоти мечты, 
Я все предам для счастья созиданья, 
Роскошных измышлений красоты.  
Мне нравится, что в мире есть страданья, 
Я их сплетаю в сказочный узор, 
Влагаю в сны чужие трепетанья.  
Обманы, сумасшествие, позор, 
Безумный ужас — все мне видеть сладко, 
Я в пышный смерчь свиваю пыльный сор.  
Смеюсь над детски-женским словом — гадко, 
Во мне живет злорадство паука, 
В моих глазах — жестокая загадка.  
О, мудрость мирозданья глубока, 
Прекрасен вид лучистой паутины, 
И даже муха в ней светло-звонка.  
Белейшие цветы растут из тины, 
Червонной всех цветов на плахе кровь, 
И смерть — сюжет прекрасный для картины.  
Приди — умри — во мне воскреснешь вновь! 
 
ДЫМЫ 
В моем сознаньи — дымы дней сожженных, 
Остывший чад страстей и слепоты. 
Я посещал дома умалишенных,—  
Мне близки их безумные мечты, 
Я знаю облик наших заблуждений, 
Достигнувших трагической черты.  
Как цепкие побеги тех растений, 
Что люди чужеядными зовут, 
Я льнул к умам, исполненным видений.  
Вкруг слабых я свивался в жесткий жгут, 
Вкруг сильных вился с гибкостью змеиной, 
Чтоб тайну их на свой повергнуть суд.  
От змея не укрылся ни единый, 
Я понял все, легко коснулся всех, 
И мир возник законченной картиной.  
Невинность, ярость, детство, смертный грех, 
В немой мольбе ломаемые руки, 
Протяжный стон, и чей-то тихий смех,—  
Простор степей с кошмаром желтой скуки, 
Оборыши отверженных племен. 
Все внешние и внутренние муки,—  
Весь дикий пляс под музыку времен, 
Все радости — лишь ткани и узоры, 
Чтоб скрыть один непреходящий сон.  
На высшие я поднимался горы, 
В глубокие спускался рудники, 
Со мной дружили гении и воры.  
Но я не исцелился от тоски, 
Поняв, что неизбежно равноценны 
И нивы, и бесплодные пески.  
Куда ни кинься, мы повсюду пленны, 
Все взвешено на сумрачных весах, 
Творцы себя, мы вечны и мгновенны.  
Мы звери — и зверьми внушенный страх, 
Мы блески — и гасители пожара, 
Мы факелы — и ветер мы впотьмах.  
Но в нас всего сильней ночная чара: 
Мы хвалим свет заката, и затем 
Двенадцатого с башен ждем удара.  
Создавши сонмы солнечных систем, 
Мы смертью населили их планеты, 
И сладко нам, что мрак-утайщик нем.  
Во тьме полночной слиты все предметы. 
Скорей на шабаш, к бешенству страстей. 
Мы дьявольским сиянием одеты.  
Мешок игральных шулерских костей, 
Исполненные скрытого злорадства, 
Колдуньи, с кликой демонов-людей,  
Спешат найти убогое богатство 
Бесплодных ласк, запретную мечту 
Обедни черной, полной святотатства.  
И звезды мира гаснут налету, 
И тень весов качается незримо 
На мировом таинственном посту.  
Все взвешено и все неотвратимо. 
Добро и зло два лика тех же дум. 
Виденье мира тонет в море дыма.  
Во мгле пустынь свирепствует самум.