Запомните нас живыми

Мои питерские знакомые удивились тому, что случайный, в общем-то, разговор я запомнил так подробно.
Вечером 14 ноября 2010 года Владимир Никитич поздравил меня с чемпионством «Зенита»… Спустя четыре дня газеты сообщили, что у Маслаченко – инсульт. 28 ноября его не стало. Спасибо Вам, Владимир Никитич. О Ваших словах я буду еще долго думать.
 
В подоле у неба
 
О своей первой профессии опять приходится вспоминать под «третий тост». 26 июня 2012 года не стало «главного» переводчика афганской войны Геннадия Клюкина. Почему главного? Потому что в 24 года он, выпускник Военного института иностранных языков, прибыл тогда еще в королевский Афганистан. Из него он окончательно вернулся спустя шестнадцать лет, из которых двенадцать – прерывались лишь отпусками. Восемь лет при этом в Афганистане шла война. Книга рекордов Гиннесса не знает более длительной командировки на войну. Еще сложнее сравнить его с кем-либо из неафганцев по владению языком дари, ставшим для него родным по судьбе. Да и большинство афганских таджиков знали язык Омара Хайяма хуже, чем переводчик – «тарджуман Геннадий». Может, из-за этого он в дальнейшем и не искал иных жизненных вершин. Ибо ему покорились главные профессиональные. А становиться коммерсантом ли, политологом, общественным деятелем – он не мог по генетической «невсеядности» русского офицера и «доблокадного» – по нравственной планке – ленинградского интеллигента… Трудно об ушедшем писать в жанре некролога, если его жизни хватит на несколько книг. И вообще писать о нем трудно. Геннадий Клюкин умел увлекательно говорить о самой продолжительной из отечественных войн, не рассказывая о своем в ней участии. Вообще он исповедовал принцип – о себе только с иронией. Притом что его голосом отдавались распоряжения «старших шурави» Варенникова и Гареева. Его же голосом им отвечали президенты Бабрак и Наджибулла. Афганские министры и иные советские генералы не всегда дотягивали до участия этого, по последнему званию, подполковника в их переговорах. Да и не всегда соответствовали интеллектуальному уровню Геннадия Николаевича, порой снимавшего переговорное напряжение уместной цитатой из того же Омара Хайяма. Кстати, из его четверостиший во многом складывалась и жизненная философия самого Геннадия Николаевича: «Тот, кто мир преподносит счастливчикам в дар, / Остальным – за ударом наносит удар. / Не горюй, если меньше других веселился. / Будь доволен, что меньше других пострадал». В остальном Геннадий Клюкин оставался незаметным, но незаменимым – высшая оценка переводческого мастерства. Его младшие коллеги вроде будущей телезвезды Евгения Киселева остались лишь учениками на не пройденном ими пути к профессии востоковеда-практика.
После возвращения из Афганистана через полтора года после вывода наших войск мало кто видел его в военной форме. С совсем не юбилейными наградами – кто теперь сможет расшифровать их историческую подоплеку? Хотя в книгах об афганской войне его имя встречается чаще, чем имена других переводчиков. Последний военный советник СССР в Афганистане генерал армии Махмут Гареев оставил такую надпись на подаренном Геннадию Николаевичу экземпляре своих мемуаров: «Лучшему переводчику афганской войны». Задолго до его ухода в нашей с Андреем Константиновым будущей книге нашлось место единственному из «тарджуманов-шурави» – «самому крутому из генеральских переводчиков Гене Клюкину».
И еще. Возможно, это единственное его публичное откровение об афганской командировке: «Восемь лет войны я прошел с одним пистолетом, в котором был единственный патрон. Он-то и давал мне уверенность в том, что живым в плен афганцам я не сдамся». «Афганцам» он и не мог сдаться. Он им посвятил лучшие из 64 лет своей «божественной командировки на землю»: «Даже гений – творенье венца и краса – / Путь земной совершает за четверть часа. / Но в кармане земли и в подоле у неба / Живы люди, покуда стоят небеса…»
 
III. ПОКОЛЕНИЕ ГОРЯЧИХ ТОЧЕК
 
Штрихи к портрету
  
Офицерская молитва
 
За сияние звезд – на расправленных крыльях погон…
Нехристи – по красному прошлому.
Белые – по цвету парадных перчаток.
В вечном купринском «Поединке»
Воздается каждому по вере его…
Во имя отца и сына.
За наших седеющих девочек,
В московских колготках спрыгнувших в тайгу забытых гарнизонов…
Не исчезнут за поворотом судьбы
Нимбы фонарей Нескучного сада,
Да будет вечной любовь.
Да святится имя Твое.
За бросивших разведенные бытом дома,
Прокуренные кухни сомнений,
Перескочивших из метро в БТРы,
…кометой сгоревших, успевших так мало…
Отложим гитару. Прикроем стаканы.
Третий тост.
Лучше пулю в лицо, чем штык – взгляд в спину.
Пока живы комбаты Афгана,
Будет и шампанское при свечах…
За ветер – дыхание звезд…
Присно и вовеки веков
Честь имею…
 
Эсэмэски Господу
 
Ю. Ш.
 
Нас ждет не смерть, а новая среда.
От фотографий бронзовых вреда
Сатиру нет. Шагнув за Рубикон,
От затвердел от пейс до гениталий.
Наверно, тем искусство и берет,
Что только уточняет, а не врет.
Поскольку основной его закон,
Бесспорно, независимость деталей.
И. Бродский
Чечня. Бетон вертолетной площадки. Россыпь жестянок. Носилки.
Бред солдата с замотанной культяшкой: «Я – Басаев, мне оторвало ногу».
…черной пятерней соскребает гвозди. Протягивает – «Вот – фиалки…»
Тишина. Не слышно даже гула вертолета…
Я тебе протягиваю букет срезанных на полуслове эсэмэсок.
Поверенная цифрой строчка – своя или взятая взаймы —
выражает мгновение посвященности. Тебе и Господу.
Привилегия Женщины и Бога – оставлять надежду.
Мы – из не благословленного поколения.
«Жизнь проходит без надежды.
Остается только прежде…»...
Под постную церковную музыку и равнодушный грохот попсы.
У нас не было голубей, как у родившихся в 20-х.
Нам не хватает россыпи драгоценных гильз – как у поколения 30-х.
В забытых углах антресолей нет и спичечных этикеток,
чаровавших воображение подранков 40-х.
Пришедшие в этот мир в 50-х, мы – беспризорники —
по духовной бездомности,
по тяге к чужестранствию,
по незаменяемости вещества жизни гламурной мишурой.
Мы презираем тех, кто взращивает в сердце бансай,
называя его садом своей души.
Мы ищем настоящее во вздохе и глотке.
Вода состоит из мокрости, а не из Аш с два О.
В сорок – нашим прозрением стал уход родителей,
засмотревшихся на голубей под куполами.
Из генной памяти мы взяли похоронки сначала Афгана.
Потом по инерции свернули на «фугасную» улицу в Грозном.
Любовь стала связью между поколениями и куполом космоса.
Мужчина и женщина – с разных планет.
Не обязательно мы будем жить 100 лет и умрем в один день.
Искать пик любви – все равно, что ждать, кто разлюбит первым.
Любовь – стык навязчивости и стыда.
Стыд – не единственное, что связывает мужчину и женщину.
Займи мне место поближе к чаше с пуншем.
Даже последняя встреча не может стать признанием в нелюбви.
Женщины, спешащие на свидание, поначалу похожи.
Паранджой ресниц под карнизом бровей, удивленных асимметрией губ.
Потом их разводит: «нет» – как жестко застегнутый зиппер,
«да» – волокно шепота, вшитого в капрон.
Женщина может все, но для этого ее нужно любить.
Любовь, как и смерть, ничьей не бывает.
Влюбленность в отличие от Добродетели – преходяща.
…правда ли, что над Канадой небо – сине?
Ангел – губитель. Спрячет тебя в ладони, укроет крылом.
Как упавшую сережку.
«А жизнь идет. О Землю шаркая ногами».
«Снайпер выследил цель. Но помешала вишня в цвету».
Повезло… Не то что парню – с вертолетной площадки.
Гул заходящего на посадку вертолета рифмуется
с «Позови меня с собой». Под лопастями мечутся цветы.
Точка отсчета.