Война (сборник)
Глинский заметил, что кормили здесь не то чтоб деликатесами, но сытно – перловой каши с бараниной ему в миску вбухали много, да и масла не пожалели. Борис даже не доел свою порцию. А вот местный чай действительно впечатлил – ярко-красного цвета, приятного кисловатого вкуса – Глинский такого не пробовал никогда, такого не было даже в отцовых генеральских продуктовых наборах, тех, что к праздникам выдавали.
– Пей на здоровье, – сказал Семченко, улыбаясь. – Это не простой чай, а как его… кар-ка-дэ… На караване взяли… У тебя в «бочке» – целая коробка. Он полезный. Говорят, от давления и вообще помогает.
– Пей, но не заливайся, – покачал пальцем уже вставший из-за стола Лисапед. – «Пропишешься», когда приказ придёт, а сейчас – давай на волейбол, а то темно будет. С мячиком дружишь? Давай, Боря, дуй до своей «бочки». Есть во что переодеться?
– Имеется, – улыбнулся Борис.
«Бочка» (или модуль, а ещё её в Афгане называли «местоимением» – то есть местом, где «имеют») представляла собой действительно длинную цистерну с выстланным трофейными коврами полом, дверью и двумя форточками. Опиралась эта цистерна на подпорки, выпиленные по-хозяйски умело из ящиков от снарядов. В самой «бочке» стояли четыре койки и четыре тумбочки. Плавно переходящие в потолок стены были густо заклеены фотографиями вперемешку с детскими рисунками и глянцевыми изображениями полуодетых пакистанских красавиц. Впрочем, откровенной порнухи не наблюдалось. Над койкой, в которой теперь предстояло спать Глинскому, кусочками пластыря был прикреплён к стене детский рисунок, когда-то сложенный в четверть листа: зелёный танк с красной звездой и подпись под ним, выведенная неуверенными печатными буквами: «Папа приезжай скорей». Видимо, когда Серёге Шишкину собирали сумку, ни у кого не поднялась рука снять этот вот листок из альбома по рисованию…
Борис вздохнул и тоже не стал снимать рисунок со «своей» стенки, благо что рядом оставалось много свободного места. Он аккуратно положил под кровать гитару в кожаном футляре, застелил койку лежавшими на ней чистыми простынями и надел ярко-зелёную наволочку на подушку. Потом достал из вещмешка фотографию матери с отцом (ту, на которой отец был в «гражданке») и прикрепил её к стене у изголовья кровати. Дотронулся легко мизинцем до лиц отца и матери и тихо сказал им:
– Всё путём будет… Всё путём…
Затем Борис быстро переоделся в тренировочные штаны, надел кеды и направился в сторону спортивной площадки, попутно заметив, что модули на замок не запираются…
4На самом деле Глинский попал в «хозяйство» под общим началом генерал-майора Виктора Прохоровича Иванникова по прозвищу Профи. Для любого офицера в любой должности служба под его руководством была действительно настоящей школой, в которой главным классом генерал (сам бывший спецназёр) считал то самое «поле», куда подполковник Халбаев направил Бориса «проветриться». С этого «поля» и начиналась вся разведка…
Что же касается непосредственно Бориса, то в кабульскую «придворную» роту его назначили формально потому, что в ней неожиданно открылась капитанская вакансия за счёт подорвавшегося на мине зампотеха.
Командир роты Ермаков так Глинскому и сказал:
– Пока у нас побудешь. Потом, ежели законного зампотеха пришлют, тогда тебя и передвинут, может, даже в сам разведотдел заберут…
(Почти так потом всё и вышло. В те годы в отдельных службах «ограниченного контингента» из всего офицерского корпуса почти четверть составляли прикомандированные. Часто это были просто толковые офицеры из «ненужных», то есть не очень востребованных на войне частей, например пэвэошники – ведь своей авиации-то у духов не имелось. Таких «толковых» офицеров прикомандировывали и в разведотдел – на время и без документальных назначений. Это позволяло существенно увеличивать практический штат без особой бюрократической волокиты. Так и Глинский уже через месяца четыре начал жить в Кабуле, что называется «на два дома». Но об этом речь ещё впереди.)
А пока до официального приказа о назначении капитан Ермаков поставил Борису первую «боевую задачу» – доказать соседствовавшим с ротой афганцам, что в части хрюкает вовсе никакой не поросёнок, оскорбляющий самим фактом своего существования чувства правоверных, а особая собака «свиновидной» породы, мол, нашли в «зелёнке» щенка, вот он, пока маленький, и хрюкает, когда полаять хочет. Надо сказать, что в Афганистане во многих частях подпольно выкармливали кабанчиков, хоть это и было связано с неудобствами, а порой и с риском. Но уж очень «доставала» казённая тушёнка. Афганцы, как и положено мусульманам, крайне болезненно относились к такому «явочному» свиноводству.
Глинский вышел к угрюмо гудящей толпе с пойманным в роте белёсым щенком на руках и отдал его бачатам-пацанятам [183]. Подростки тут же начали валять щенка по земле, опрокидывая на спину и почёсывая ему пузо.
Угрюмо молчавшим взрослым бородачам Борис задвинул целую речь, продемонстрировав неплохое знание дари и навыки «восточно-базарной полемики». В конце концов бородачи нехотя разошлись. Глинский провожал их улыбками и прижиманием руки к сердцу под лёгкие поклоны. Как учили! Спина у него совершенно взмокла, и Кабул больше не казался ему таким уж мирным городом. Особенно когда до одиннадцати ночи то там, то здесь кто-то истошно орал нечто похожее на «Гриша!». Это «дриш!» – что на пушту означало «стой!».
Тем не менее первые «смотрины» оказались для Бориса удачными – с задачей он справился сам, помощи не просил, а стало быть, получил шанс попасть в категорию «толковых». А толковых офицеров на войне, как известно, много не бывает, поэтому их ценят и берегут. Кстати, про то, что его решил «проветрить» в Афганистане сам командир полка Халбаев, Глинскому никто не напомнил даже намёком – на войне у офицера начинается новая жизнь, это старое правило никто не отменял.
Отношения внутри роты у Бориса складывались в целом нормально. Он уже на третий день отпросился у ротного в штаб армии позвонить матери, но не для того, чтобы слюни попускать, а чтобы она помогла раненому Шишкину, направленному в ЦИТО – Центральный институт травматологии и ортопедии. Это, конечно, отметили и оценили, хотя от Славы Самарина в роте уже все знали про Глинского, что он «генеральский сынок» и «борзой залётчик». Самарина-то, прибывшего в Кабул за неделю до Бориса, оставили пока в разведотделе у спецназёров.
Оценили в роте и то, как Глинский играл в волейбол, а у него это получалось совсем даже неплохо. Да и на занятиях по физической и разведывательной подготовке он показал себя не хуже взводных. А отстрелялся Борис и вовсе на «отлично» – всё же чирчикская выучка кое-чего стоила. Правда, душой компании он так и не стал.
Что тут поделаешь? Ну не слишком занимали Бориса разговоры, например, о том, как трахаются верблюды! (А трахаются они, оказывается, сближаясь задами.) Не особо увлекали его и нарды, в которые до полуночи резались соседи Глинского по «бочке» – хорошие парни, прямые и надежные, но, прямо скажем, простоватые.
При этом отношения с «любимым личным составом», то есть солдатами-срочниками, у Бориса, никогда не командовавшего даже отделением, выстраивались взаимно уважительными. Глинский не позволял себе разговаривать с солдатами как взводные, которые в любую команду норовили вставить словечко типа «урюк», «бегемот» или «обезьяна».
Борис с солдатиками не заигрывал, но на просьбу старослужащих написать им «по-духовски» в дембельские альбомы откликнулся сразу. Дембеля просили написать простые, в общем-то, фразы: «Прощай, Афганистан!», «Пиздец войне!» и «Аллах акбар!». А самый грамотный и авторитетный из дембелей вдумчивый сержант Толя Сошников (единственный, кстати, из срочников роты награжденный орденом Красной Звезды) и вовсе после бесед с Глинским вознамерился поступать в ВИИЯ. Борис даже занимался с ним, готовил сержанта к вступительным экзаменам. И как показало время – совсем не напрасно.