Из круга женского: Стихотворения, эссе
Одной из индивидуальнейших черт дарования А. Герцык является глубинность его, способность сквозь этот мир, мир вещей, раздробленный и временный, прозревать мир иной, единый и предвечный.
С утра стою перед плитой,Дрова, кастрюли, мир предметный…С утра дневною суетойОкутана и безответна.………………………Но сердце ловит мир иной.………………………Звучит торжественный обряд,Несутся стройные моленья,И снится мне, что с ними в ладТворю и я богослуженье.Или еще:
И всюду близ себя я тихий голос слышуПорой из глубины, порой с высот.Это постоянное провидение в невидимом, прислушивание к неслыханному, эта мелодичная, но как бы косноязычная молвь о несказанном, придают лирике Герцык печать древней мудрости — того вещего, чем обладал человек на заре веков и что сохранил нам в героях своего творчества — Вольге, Зигфриде, Василисе Премудрой, Февронии… Этой женщине XX века был ведом язык струй, и трав, и тварей — и благодаря дивному дару проницала она тайны вселенной, соприкасаясь с великим разоблачателем ее — Тютчевым. Одухотворенность искусства Герцык льется то как звездный свет в поднебесной выси, то как родничок из подземной глуби. Ничем от плоти и крови, персти и страсти не отягчено, не омрачено это творчество. Отсюда некоторое отсутствие разнообразия, силы и яркости в нем, но зато какая цельность, истонченность и углубленность. То была душа, постоянно ощущающая бремя плоти, ищущая свободы или хотя бы уклона от него.
Стосковался мой голубь в темнице,Мой сизокрылый, мой строгий,Услыхал, как вольные птицыВоркотаньем славят Бога…И забился крыльями в стены, —Стены темны и низки,Рвется из долгого плена,Чует, что сроки близки…Что это? Пенье ли птицы?Или то звон колокольный?О, как трепещет в темницеГолубь святой, подневольный…Или:
Земная плоть! Уйми, сомкниСлепые очи.Тебя пасет здесь дух-пастухВ пустыне ночи.В связи с этим стоит и неизменное удаление, даже уход от жизни, все возрастающий к концу ее, от жизни с ее теснотою, связующей крылья души, угашающей ее пламень.
«Ах, дней моих безвестных вереница…», «Меня заткала густая паутина бытия…», «Обуяли нас труды безвестные, за ними не видно нам — зацветают ли поля небесные, и лилии есть ли там?» Так, в тисках повседневности, под гнетом необходимости, трогательно и глухо жалуется эта душа. И, наконец, в стихотворении, озаглавленном «Смертный час», жажда освобождения от телесного, тленного достигает высшего напряжения:
Через омут жизни мутной,Как сверкающий алмаз,Ты нас тянешь, ты нас манишьСмертный час!Солнце хочет пробудитьсяТам, в обители иной…Или вот еще:
И теперь средь пустынных окраинЯ — колеблемая ветром трость…Господи! Ты здесь — хозяин,Я — только гость.Отпусти же меня этой ночью,Я не дождусь зари,Отпусти меня в дом свой Отчий,Двери свои отвори!Приближаясь к роковому порогу, за которым кончается эта жизнь, поэтесса проявляет свой пророческий дар. Все стихи ее перед смертью исполнены предчувствия смерти. Высокий дух ее трепещет от сознания своей неготовности и в то же время втайне ликует в ожидании скорого раскрепощения:
Я живу в ожидании карыИ в предчувствии райских услад…Все эти последние годы своей жизни, сложившейся для поэтессы необыкновенно жестко и жестоко, почти поработившей ее злобе дня своего, А. Герцык принуждена впервые встать лицом к лицу с действительностью, всегда столь тягостной для нее, да еще с дикой действительностью русской революции. «С высот незыблемых впервые я созерцаю тяжкий дол…», — говорит она. Тут в ее художественной личности раскрываются новые черты. Ее прежде неопределенная мистичность, религиозная настроенность становится верованием, подлинной религиозностью. Буквально все стихи ее этого периода озарены или, по крайней мере, просвечены стремлением к Богу, исканием путей к Нему. Беру самые примечательные:
Заросла тропа моя к БогуТравою густой.Никто не укажет дорогу,Нужно самой…И дальше:
«Богородица-Приснодева,Укажи мне путь.Ты сложи суету земную,В нищей встань чистотеИ в святую рань, в золотую —Выходи налегке».Или:
Его Имя, как светило,Жизнь и пламень излучает.Его имя разлучаетС тем, кому Оно не мило.А вот еще стихотворение, названное «Храм», где поэтесса не находит ничего прекраснее «Дома белого, где в курении растворяется плоть», это — «Дом, где сходится человек и Господь».
Итак, пройден большой и извилистый путь. От интимной и туманной мистичности к четко-белеющей верующими полной Церкви, от Кого-то светлого, но безымянного — к Лучезарному Имени. И какой «русский» это путь! Какое русское богоискательство!
Мне хотелось бы к старцу скрытьсяВ одинокий сосновый скит.И при бледной дрожащей лампаде,Позабыв всех друзей имена,В голубом просветленном взглядеПрочитать, что я спасена.И опять та же мысль:
Приду в далекое селеньеК святому старцу отдохнуть.Скажу: открой мне в чем спасенье…Не могу не привести еще одного стихотворения, и смыслом, и ритмом изумительного, которое выписываю целиком:
Дают нам книги холодные, мертвые,И в каждой сказано о Нем по-разному,Толкуют Его словами пророческими,И каждый толкует Его по-своему.И каждое слово о Нем — обида мне,И каждая книга, как рана — как рана новая.Чем больше вещих о Нем пророчеств,Тем меньше знаю, где правда истинная.А смолкнут речи, Его взыскующие,И ноет тело от скуки жизненной…Как будто крылья у птицы срезаны,А дом остался без хозяина.И только свечи перед иконамиМерцая, знают самое верное.И их колеблющееся сияние,Их безответное сгораниеПриводит ближе к последней истине.