Том 2. Новая анатомия

В моём животе происходят ужасные схватки; тогда я стискиваю зубы, сжимаю кулаки и напрягаю ноги.
Мы проезжаем Ланскую и Новую Деревню. Вон мелькает золотая верхушка Буддийской пагоды, а вон показалось море.
Но тут я вскакиваю и, забыв всё вокруг, мелкими шажками бегу в уборную. Безумная волна качает и вертит моё сознание…
Поезд замедляет ход. Мы подъезжаем к Лахте. Я сижу, боясь пошевелиться, чтобы меня не выгнали на остановке из уборной.
— Скорее бы он трогался! Скорее бы он трогался!
Поезд трогается, и я закрываю глаза от наслаждения. О, эти минуты бывают столь же сладки, как мгновения любви!
Все силы мои напряжены, но я знаю, что за этим последует страшный упадок.
Поезд опять останавливается. Это Ольгино. Значит, опять эта пытка!
Но теперь это ложные позывы. Холодный пот выступает у меня на лбу, и лёгкий холодок порхает вокруг моего сердца. Я поднимаюсь и некоторое время стою, прижавшись головой к стене. Поезд идёт, и покачиванье вагона мне очень приятно.
Я собираю все свои силы и пошатываясь выхожу из уборной.
В вагоне нет никого. Рабочий и франт в розовой косоворотке, видно, слезли на Лахте или в Ольгино. Я медленно иду к своему окошку.
И вдруг я останавливаюсь и тупо гляжу перед собой. Чемодана, там, где я его оставил, нет. Должно быть, я ошибся окном. Я прыгаю к следующему окошку. Чемодана нет. Я прыгаю назад, вперед, я пробегаю вагон в обе стороны, заглядываю под скамейки, но чемодана нигде нет.
Да, разве можно тут сомневаться? Конечно, пока я был в уборной, чемодан украли. Это можно было предвидеть!
Я сижу на скамейке с вытаращенными глазами, и мне почему-то вспоминается, как у Сакердона Михайловича с треском отскакивала эмаль от раскалённой кастрюльки.
— Что же получилось? — спрашиваю я сам себя. — Ну кто теперь поверит, что я не убивал старуху? Меня сегодня же схватят, тут же или в городе на вокзале, как того гражданина, который шёл, опустив голову.
Я выхожу на площадку вагона. Поезд подходит к Лисьему Носу. Мелькают белые столбики, окружающие дорогу. Поезд останавливается. Ступеньки моего вагона не доходят до земли. Я соскакиваю и иду к станционному павильону. До поезда, идущего в город, ещё полчаса.
Я иду в лесок. Вот кустики можжевельника. За ними меня никто не увидит. Я направляюсь туда.
По земле ползёт большая зелёная гусеница. Я опускаюсь на колени и трогаю её пальцем. Она сильно и жилисто складывается несколько раз в одну и в другую сторону.
Я оглядываюсь. Никто меня не видит. Легкий трепет бежит по моей спине.
Я низко склоняю голову и негромко говорю:
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
* * *
На этом я временно заканчиваю свою рукопись, считая, что она и так уже достаточно затянулась.
  
Циклы и сборники
   
Измерение вещей
 
Ляполянов:
 
 
За вами есть один грешок:
 
вы под пол прячете вершок,
 
его лелеете как цветок,
 
в случае опасности дуете в свисток.
 
 
Друзья:
 
 
Нам вершок дороже глаза,
 
наша мера он отсчета,
 
он в пространстве наша база,
 
мы бойцы прямых фигур.
 
К мерам жидкости сыпучей
 
прилагаем эталон,
 
сыпем слез на землю кучи,
 
измеряем лоб соседа
 
(он же служит нам тетёркой),
 
рассматривая форму следа,
 
меру трогаем всей пятёркой.
 
Любопытствуя больного
 
тела жар — температуру,
 
мы вершок ему приносим,
 
из бульона варим куру.
 
 
Ляполянов:
 
 
Но физики считают вершок
 
устаревшей мерой.
 
Значительно удобней
 
измерять предметы саблей.
 
Хорошо также измерять шагами.
 
 
Профессор Гуриндурин.
 
 
Вы не правы, Ляполянов.
 
Я сам представитель науки
 
и знаю лучше тебя положение дел.
 
Шагами измеряют пашни,
 
а саблей тело человеческое,
 
но вещи измеряют вилкой.
 
 
Друзья:
 
 
Мы дети в науке,
 
но любим вершок.
 
 
Ляполянов:
 
 
Смерть отсталым измереньям!
 
Смерть науки старожилам!
 
Ветер круглым островам!
 
Дюжий метр пополам!
 
 
Плотник.
 
 
Ну нет,
 
простите.
 
Я знаю косую сажень
 
и на все ваши выдумки мне плевать!
 
Плевать, говорю, на вашу тетю науку.
 
Потому как сажень
 
есть косая инструмент
 
и способна прилагаться
 
где угодно хорошо;
 
при постройке, скажем, дома
 
сажень веса кирпичей,
 
штукатурка, да солома,
 
да тяжелый молоток.
 
 
Профессор Гуриндурин:
 
 
Вот мы,
 
глядя в потолок,
 
рассуждаем над масштабом
 
разных планов естества,
 
переходящего из энергии
 
в основную материю,
 
под которой разумеем
 
даже газ.
 
 
Друзья:
 
 
Наша мера нами скрыта.
 
Нам вершок дороже глаз.
 
 
Ляполянов:
 
 
В самых маленьких частичках,
 
в элементах,
 
в ангелочках,
 
в центре тел,
 
в летящих ядрах,
 
в натяженьи,
 
в оболочках,
 
в ямах душевной скуки,
 
в пузырях логической науки —
 
измеряются предметы
 
клином, клювом и клыком.
 
 
Профессор Гуриндурин:
 
 
Вы не правы, Ляполянов.
 
Где же вы слыхали бредни,
 
чтобы стул измерить клином,
 
чтобы стол измерить клювом,
 
чтобы ключ измерить лирой,
 
чтобы дом запутать клятвой.
 
Мы несем в науке метр,
 
вы несете только саблю.
 
 
Ляполянов:
 
 
Я теперь считаю так:
 
меры нет.
 
Вместо меры только мысли,
 
заключенные в предмет.
 
Все предметы оживают,
 
бытие собой украшают.