Том 1. Авиация превращений

Святой Августин:
 
 
Занимается заря.
 
На цветах
 
пчёлы толстые сидят.
 
А земля
 
поворачивается на китах.
 
Так у матери в утробе
 
поворачивается сын.
 
Лицо его гладко,
 
хранит его матка
 
и кормит пупок.
 
Вон и солнце встало в бок —
 
начинается обедня.
 
С колокольни звонари
 
сходят парами. Намедня
 
падал дождик до зари.
 
Пойду в церковь.
 
 
Монахи:
 
 
К нам, к нам
 
идёт посланник божий,
 
устелим путь ему рогожей
 
до алтаря.
 
Пойте, монахи: Virgo Maria.
 
 
Настоятель:
 
 
Занимается заря.
 
 
Святой Августин:
 
 
Еще вдали я.
 
Холм высокий
 
уже пройден.
 
Часовня позади.
 
Вон монастырь,
 
а вон колодец.
 
Шумит дыхание в груди.
 
Ноги дряхлые, тоскуя,
 
гнутся подо мной.
 
Мысли темя покидают,
 
сердце не стучит.
 
Земля поднимается в лоб,
 
монахи, несите гроб.
 
 
(Падает.)
Монахи:
 
 
Кто-то в поле пал,
 
    о монахи
 
Бог велик и мал,
 
    аллилуйя
 
Смерть — кондуктор могил,
 
    о монахи.
 
Бог свиреп и мил,
 
    аллилуйя
 
Рухнут жижа и твердь,
 
    о монахи
 
но не рухнут Бог и Смерть,
 
    аллилуйя.
 
 
Гвидон (вбегая):
 
 
А Лиза где?
 
 
Настоятель монастыря:
 
 
Не волнуйтесь, молодой человек.
 
Садитесь.
 
Но не сюда, тут масло пролито.
 
 
Гвидон:
 
 
Беда, беда.
 
Ночные птицы
 
разбили купол храма.
 
Когда я быстро шёл сюда,
 
весны мелькала панорама.
 
Орёл мохнатый развевался,
 
я быстро шёл и запыхался.
 
 
Настоятель:
 
 
Вы папироску закурите.
 
 
Гвидон:
 
 
Спасибо.
 
Значит, было так:
 
на синем небе, точно флаг,
 
орел задумчивый летел,
 
я молча вслед ему глядел,
 
куда крылами маховыми
 
начальник ветра держит путь,
 
куда ночами столбовыми
 
со свистом воздух режет грудь.
 
И долго ль путь его надзвёздный
 
собой пленять захочет.
 
Орёл в лесу,
 
орёл над бездной,
 
орёл задумчивый грохочет.
 
 
Настоятель:
 
 
Вопросов не решая,
 
отвечу вам шутя:
 
стряслась беда большая,
 
над нами пролетя.
 
Мне слышен плач надгробный
 
и колокол крестин —
 
скончался преподобный
 
святитель Августин.
 
 
Гвидон:
 
 
Когда дубов зелёный лист
 
    среди росы,
 
когда в ушах мы слышим свист
 
    кривой косы,
 
когда земля трещит в длину
 
    и пополам,
 
тогда мы смотрим на луну
 
    и страшно нам.
 
Но лишь в ответ ударит в пень
 
    стальной топор —
 
умчится ночь, настанет день,
 
    и грянет хор,
 
тогда во мне, открыв глаза,
 
    проснётся вновь
 
волна морей, небес гроза,
 
    моя любовь.
 
 
Настоятель:
 
 
Грусти полны ваши неги
 
синих морок и луны,
 
это к буквам абевеги
 
мчатся ваши каплуны,
 
это, сделав дикий крик,
 
мчится разум, ошалев,
 
нашей мысли материк,
 
сокол духа, тела лев.
 
Так любовь из тела недр
 
разгорается как пламя,
 
и любви могучий кедр
 
над рассудком держит знамя.
 
Тут являются сомненья —
 
дара мира страшный ров,
 
меч натуры, гром смятенья,
 
гриб желудка, страсти кров.
 
Сохнут реки наших знаний,
 
в нашем черепе великом
 
скачет стадо быстрых ланей,
 
наполняя воздух криком,
 
полным неги. Это грех —
 
череп треснет как орех.
 
 
Монах Василий:
 
 
В калитку входит буква ять,
 
принять её?
 
 
Настоятель:
 
 
Да, да, принять.
 
 
Лиза (входя):
 
 
Я только что в лесу была,
 
играла в прятки с лисенятами.
 
Цветы головками махали
 
на небе ласточки порхали,
 
в пруду лягушки квакали,
 
мои браслеты звякали.
 
Мне было жарко.
 
Я оглянулась, обнажиться не смея.
 
Лишь на реке плыла барка,
 
на ней мужик пускал воздушного змея.
 
Всё громче, громче сердце билось,
 
шалила кровь.
 
Я перекрестилась
 
и, платье тонкое срывая,
 
я встала, стыд рукой скрывая.
 
А на барке мужичок
 
в меня глядел сквозь кулачок.
 
А я колени растворяла,
 
повесив платье на сучок,
 
бесстыдная стояла.