Стихотворения

 
4
 
 
Изломала, одолевает
 
Нестерпимая скука с утра.
 
Чью-то лодку море качает,
 
И кричит на песке детвора.
 
 
 
Примостился в кофейне где-то
 
И глядит на двух толстяков,
 
Обсуждающих за газетой
 
Расписание поездов.
 
 
 
Раскаленными брызгами брызжа,
 
Солнце крутится колесом.
 
Он хрипит сквозь зубы: «Уймись же!» —
 
И стучит сухим кулаком.
 
 
 
Опрокинул столик железный,
 
Опрокинул пиво свое.
 
Бесполезное — бесполезно:
 
Продолжается бытие.
 
 
 
Он пристал к бездомной собаке
 
И за ней слонялся весь день,
 
А под вечер в приморском мраке
 
Затерялся и пес, как тень.
 
 
 
Вот тогда-то и подхватило,
 
Одурманило, понесло,
 
Затуманило, закрутило,
 
Перекинуло, подняло:
 
 
 
Из-под ног земля убегает,
 
Глазам не видать ни зги —
 
Через горы и реки шагают
 
Семиверстные сапоги.
 
 
10 декабря 1922 — 19 марта 1923
 
Saarow
 
  
Берлинское
 
 
 
Что ж? От озноба и простуды —
 
Горячий грог или коньяк.
 
Здесь музыка, и звон посуды,
 
И лиловатый полумрак.
 
 
 
А там, за толстым и огромным
 
Отполированным стеклом,
 
Как бы в аквариуме темном,
 
В аквариуме голубом —
 
 
 
Многоочитые трамваи
 
Плывут между подводных лип,
 
Как электрические стаи
 
Светящихся ленивых рыб.
 
 
 
И там, скользя в ночную гнилость,
 
На толще чуждого стекла
 
В вагонных окнах отразилась
 
Поверхность моего стола,—
 
 
 
И, проникая в жизнь чужую,
 
Вдруг с отвращеньем узнаю
 
Отрубленную, неживую,
 
Ночную голову мою.
 
 
14–24 сентября 1922
 
Берлин
 
* * *
 
 
С берлинской улицы
 
Вверху луна видна.
 
В берлинских улицах
 
Людская тень длинна.
 
Дома — как демоны,
 
Между домами — мрак;
 
Шеренги демонов,
 
И между них — сквозняк.
 
 
 
Дневные помыслы,
 
Дневные души — прочь:
 
Дневные помыслы
 
Перешагнули в ночь.
 
Опустошенные,
 
На перекрестки тьмы,
 
Как ведьмы, по трое
 
Тогда выходим мы.
 
 
 
Нечеловечий дух,
 
Нечеловечья речь —
 
И песьи головы
 
Поверх сутулых плеч.
 
Зеленой точкою
 
Глядит луна из глаз,
 
Сухим неистовством
 
Обуревая нас.
 
 
 
В асфальтном зеркале
 
Сухой и мутный блеск —
 
И электрический
 
Над волосами треск.
 
 
Октябрь 1922, Берлин
 
24 февраля 1913, Saarow
 
  
An Mariechen  [2]
 
 
 
Зачем ты за пивною стойкой?
 
Пристала ли тебе она?
 
Здесь нужно быть девицей бойкой, —
 
Ты нездорова и бледна.
 
 
 
С какой-то розою огромной
 
У нецелованных грудей, —
 
А смертный венчик, самый скромный,
 
Украсил бы тебя милей.
 
 
 
Ведь так прекрасно, так нетленно
 
Скончаться рано, до греха.
 
Родители же непременно
 
Тебе отыщут жениха.
 
 
 
Так называемый хороший
 
И вправду — честный человек
 
Перегрузит тяжелой ношей
 
Твой слабый, твой короткий век.
 
 
 
Уж лучше бы — я еле смею
 
Подумать про себя о том —
 
Попасться бы тебе злодею
 
В пустынной роще, вечерком.
 
 
 
Уж лучше в несколько мгновений
 
И стыд узнать, и смерть принять,
 
И двух истлений, двух растлений
 
Не разделять, не разлучать.
 
 
 
Лежать бы в платьице измятом
 
Одной, в березняке густом,
 
И нож под левым, лиловатым,
 
Еще девическим соском.
 
 
20–21 июля 1923
 
Берлин
 
* * *
 
 
Было на улице полутемно.
 
Стукнуло где-то под крышей окно.
 
 
 
Свет промелькнул, занавеска взвилась,
 
Быстрая тень со стены сорвалась —
 
 
 
Счастлив, кто падает вниз головой:
 
Мир для него хоть на миг — а иной.
 
 
23 декабря 1922
 
Saarow
 
* * *
 
 
Нет, не найду сегодня пищи я
 
Для утешительной мечты:
 
Одни шарманщики, да нищие,
 
Да дождь — всё с той же высоты.
 
 
 
Тускнеет в лужах электричество,
 
Нисходит предвечерний мрак
 
На идиотское количество
 
Серощетинистых собак.
 
 
 
Та — ткнется мордою нечистою
 
И, повернувшись, отбежит,
 
Другая лапою когтистою
 
Скребет обшмыганный гранит.
 
 
 
Те — жилятся, присев на корточки,
 
Повесив на бок языки, —
 
А их из самой верхней форточки
 
Зовут хозяйские свистки.
 
 
 
Всё высвистано, прособачено.
 
Вот так и шлепай по грязи,
 
Пока не вздрогнет сердце, схвачено
 
Внезапным треском жалюзи.
 
 
23 марта — 10 июня 1923
 
Saarow