Стихотворения

  
Вариация
 
 
 
Вновь эти плечи, эти руки
 
Погреть я вышел на балкон.
 
Сижу, — но все земные звуки —
 
Как бы во сне или сквозь сон.
 
 
 
И вдруг, изнеможенья полный,
 
Плыву: куда — не знаю сам,
 
Но мир мой ширится, как волны,
 
По разбежавшимся кругам.
 
 
 
Продлись, ласкательное чудо!
 
Я во второй вступаю круг
 
И слушаю, уже оттуда,
 
Моей качалки мерный стук.
 
 
Август 1919 Москва
 
  
Золото
 
 
Иди, вот уже золото кладем в уста твои,
 
Уже мак и мед кладем тебе в руки. Salve aeternum.
 
Красинский
 
 
 
    В рот — золото, а в руки — мак и мед;
 
Последние дары твоих земных забот.
 
 
 
Но пусть не буду я, как римлянин, сожжен:
 
    Хочу в земле вкусить утробный сон,
 
 
 
    Хочу весенним злаком прорасти,
 
Кружась по древнему по звездному пути.
 
 
 
В могильном сумраке истлеют мак и мед,
 
    Провалится монета в темный рот…
 
 
 
    Но через много, много темных лет
 
Пришлец неведомый отроет мой скелет,
 
 
 
И в черном черепе, что заступом разбит,
 
    Тяжелая монета загремит —
 
 
 
    И золото сверкнет среди костей,
 
Как солнце малое, как след души моей.
 
 
7 января 1917
 
  
Ищи меня
 
 
 
Ищи меня в сквозном весеннем свете.
 
Я весь — как взмах неощутимых крыл,
 
Я звук, я вздох, я зайчик на паркете,
 
Я легче зайчика: он — вот, он есть, я был.
 
 
 
Но, вечный друг, меж нами нет разлук!
 
Услышь, я здесь. Касаются меня
 
Твои живые, трепетные руки,
 
Простертые в текучий пламень дня.
 
 
 
Помедли так. Закрой, как бы случайно,
 
Глаза. Еще одно усилье для меня —
 
И на концах дрожащих пальцев, тайно,
 
Быть может, вспыхну кисточкой огня.
 
 
20 декабря 1917 — 3 января 1918
 
  
2-го ноября
 
 
 
Семь дней и семь ночей Москва металась
 
В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро
 
Пускал ей кровь — и, обессилев, к утру
 
Восьмого дня она очнулась. Люди
 
Повыползли из каменных подвалов
 
На улицы. Так, переждав ненастье,
 
На задний двор, к широкой луже, крысы
 
Опасливой выходят вереницей
 
И прочь бегут, когда вблизи на камень
 
Последняя спадает с крыши капля…
 
К полудню стали собираться кучки.
 
Глазели на пробоины в домах,
 
На сбитые верхушки башен; молча
 
Толпились у дымящихся развалин
 
И на стенах следы скользнувших пуль
 
Считали. Длинные хвосты тянулись
 
У лавок. Проволок обрывки висли
 
Над улицами. Битое стекло
 
Хрустело под ногами. Желтым оком
 
Ноябрьское негреющее солнце
 
Смотрело вниз, на постаревших женщин
 
И на мужчин небритых. И не кровью,
 
Но горькой желчью пахло это утро.
 
А между тем уж из конца в конец,
 
От Пресненской заставы до Рогожской
 
И с Балчуга в Лефортово, брели,
 
Теснясь на тротуарах, люди. Шли проведать
 
Родных, знакомых, близких: живы ль, нет ли?
 
Иные узелки несли под мышкой
 
С убогой снедью: так в былые годы
 
На кладбище москвич благочестивый
 
Ходил на Пасхе — красное яичко
 
Съесть на могиле брата или кума…
 
 
 
К моим друзьям в тот день пошел и я.
 
Узнал, что живы, целы, дети дома,—
 
Чего ж еще хотеть? Побрел домой.
 
По переулкам ветер, гость залетный,
 
Гонял сухую пыль, окурки, стружки.
 
Домов за пять от дома моего,
 
Сквозь мутное окошко, по привычке
 
Я заглянул в подвал, где мой знакомый
 
Живет столяр. Необычайным делом
 
Он занят был. На верстаке, вверх дном,
 
Лежал продолговатый, узкий ящик
 
С покатыми боками. Толстой кистью
 
Водил столяр по ящику, и доски
 
Под кистью багровели. Мой приятель
 
Заканчивал работу: красный гроб.
 
Я постучал в окно. Он обернулся.
 
И, шляпу сняв, я поклонился низко
 
Петру Иванычу, его работе, гробу,
 
И всей земле, и небу, что в стекле
 
Лазурью отражалось. И столяр
 
Мне тоже покивал, пожал плечами
 
И указал на гроб. И я ушел.
 
 
 
А на дворе у нас, вокруг корзины
 
С плетеной дверцей, суетились дети,
 
Крича, толкаясь и тесня друг друга.
 
Сквозь редкие, поломанные прутья
 
Виднелись перья белые. Но вот —
 
Протяжно заскрипев, открылась дверца,
 
И пара голубей, плеща крылами,
 
Взвилась и закружилась: выше, выше,
 
Над тихою Плющихой, над рекой…
 
То падая, то подымаясь, птицы
 
Ныряли, точно белые ладьи
 
В дали морской. Вослед им дети
 
Свистали, хлопали в ладоши… Лишь один,
 
Лет четырех бутуз, в ушастой шапке,
 
Присел на камень, растопырил руки,
 
И вверх смотрел, и тихо улыбался.
 
Но, заглянув ему в глаза, я понял,
 
Что улыбается он самому себе,
 
Той непостижной мысли, что родится
 
Под выпуклым, еще безбровым лбом,
 
И слушает в себе биенье сердца,
 
Движенье соков, рост… Среди Москвы,
 
Страдающей, растерзанной и падшей,—
 
Как идол маленький, сидел он, равнодушный,
 
С бессмысленной, священною улыбкой.
 
И мальчику я поклонился тоже.
 
                Дома
 
Я выпил чаю, разобрал бумаги,
 
Что на столе скопились за неделю,
 
И сел работать. Но, впервые в жизни,
 
Ни «Моцарт и Сальери», ни «Цыганы»
 
В тот день моей не утолили жажды.
 
 
20 мая — 1 июня 1918