Сценические стихи

 
Альберти Рафаэль
Сценические стихи
Перевод Овадия Савича 
 
I 
 
СТАТУЯ 
Ты была так прекрасна, 
что не могла говорить. 
Висенте Уидобро 
Забытая всеми, 
я живу на этой дороге, 
на этой просеке одинокой, 
где тополя и березы. 
Одинокая лесная статуя. 
Вокруг меня араукарии, 
сосны, синие кедры, 
эвкалипты, кипарисы, густые кусты... 
Затерянное украшение этого леса, 
на краю этой просеки 
я умираю от одиночества, 
высокая, крепкая, с поднятой к небу рукой, 
на которой — о боль! — не хватает ладони и пальцев. 
В другой руке поднимаю корзину с плодами —
с вишнями, персиками, сливами, яблоками; 
мох и плесень придают им 
влажный цвет подводного царства. 
Рядом с моим пьедесталом 
среди репейника и шипов растут безымянные травы 
и прелестные дуги недавно родившейся пальмы. 
Я нетвердо знаю, кто я такая. 
Кто-то сказал, что я Помона, богиня плодов и садов. 
Мало кто на меня смотрит. Почти все проходят, 
не подозревая о моем существовании, и тем не менее 
я прекрасна: большая девушка, 
высокая грудь встречает ветер, 
длинная туника раскрыта, 
и крепкие бедра выпуклы 
среди скромных и гармоничных складок. 
Я хотела бы говорить, я хотела бы 
хоть один только раз, когда осень приходит, 
оторвать ноги от пьедестала, который меня возвышает, 
пройтись по лесу, слушая музыку, 
которую поют сухие листья под шагами. 
Я хотела бы говорить, петь, ходить хоть немного... 
Но — молчанье! Слышны шаги... Кто-то 
останавливается передо мной. 
Пристально глядит на меня. 
Я чувствую дрожь — даже в тех пальцах, которых у меня нет. 
— Что за красавица, 
одна, в этом укромном месте, 
и никто на нее не смотрит! 
Я бы отнес ее в мой сад. Как прекрасно 
сияла бы она этой весною 
под большими тополями и темными кипарисами 
на крове из моих цветов! —
Больше он ничего не сказал. Ночь 
скоро наполнит кубок деревьев. 
Что у меня на глазах? 
Наверно, роса... Нет, это слезы. 
В первый раз похвалили мою красоту, 
и я чувствую себя счастливой 
в этом ненужном затерянном одиночестве. 
Бежать, бежать, шагать наудачу, 
искать его лицо этой же ночью, 
этой же самой ослепительной ночью! 
Я могу ускользнуть? Никто не сторожит меня. 
Мои стопы отрываются от камня. 
Я прыгаю на дорогу... Медленно иду вперед... 
Позади остается пустой пьедестал... 
Я не знаю, куда иду... Темнота... пахнет акацией... 
С моей обломанной руки 
свисает ветка жимолости... Проволока 
и острый репейник цепляются за складки моей туники... 
Горящие глаза коров следят за мною... 
Я иду, словно меня подгоняет счастливый воздух, 
словно он слепо несет меня в сад моих желаний. 
Что за деревья загораются для меня в темноте? 
Фосфоресцируют тополя, пламенеют кипарисы, 
все цветы зажигают свои огоньки. 
Пьедестал из белейших цветов ожидает меня. 
В саду нет никого. Дом заперт. 
Я выпрямляюсь во весь рост на белых цветах. 
Мое сердце дрожит вместе с солнцем зари. 
Когда откроется дверь... 
Ах, я так прекрасна, что даже не могу говорить! 
 
МАТАДОР 
— Я — матадор. 
— Я — бык. 
— Я пришел убить тебя. 
— Попробуй, если можешь. 
— Я обработаю тебя с блеском. 
— Попробуй, если можешь. 
— Ты храбро вел себя до сих пор. 
— Ты тоже. Увидим. 
— Ты принесешь мне славу сегодня. Начнем. 
— Я сказал: увидим. 
— Слышишь молчанье цирка? 
— Молчанье смерти. 
— Ты умрешь под аплодисменты и взмахи шалей. 
— А как ты думаешь, матадор, мне это нравится? 
— Бык умирает, сражаясь. Становись. 
— И матадор. Иногда. 
— Что ты сказал? 
— Что матадор тоже иногда умирает. 
— Молчать! Начнем, бык. Не говори со мной. 
— Осужденный на смерть имеет право на последнее слово. 
— Публика в нетерпении. 
— Расстели плащ. 
— Эй, бык, что с тобой? Ты не бросаешься на меня? 
— Одно условие: я хочу музыки. Потребуй музыки. 
— Она уже играет. Ты не слушаешь? Скорей! Сойди же с места! 
— Что это такое? Я этого не знаю. 
— Это марш. Мой марш. 
— Ты мой матадор. Как тебя зовут? 
— Антонио Лукас, Шорник. 
— Мой матадор... А меня зовут Беззаботный. 
— Знаю. Но начнем же. Сюда, бык! 
— Знаешь что? Я думаю об одной вещи. 
— Говори скорее! Публика уже протестует. 
— Если ты будешь сердиться, я замолчу. Ничего не скажу. 
— Публика не хочет ждать. Она кричит, ревет. 
— Что публика понимает! Если она будет кричать, я не двинусь с места. 
— Ты станешь позором всей корриды. 
— А мне все равно! Я зовусь Беззаботный. 
— Тебя погонят в стойло, как ручного. Глупая скотина! 
— Это я ручной? Я, Беззаботный? Хорошо ты со мной обращаешься! 
— Мерзавец! На, получай! Бросайся же на меня! 
— Ты ударил меня лапой? Ну, смотри же! 
— Трусливый бык! Бык-предатель! 
— Вот ты уже летишь до первого ряда. 
Где твоя мулета? 
Где твоя шпага? 
Ты у моих ног, ты весь согнулся, ты на коленях. 
Ну, матадор, бросайся на меня! Это ты бык. 
А ну, веселей и по всем правилам искусства, 
как породистое и храброе животное! 
Другой марш, президент! 
Опусти лоб, не тычься в облака! 
Нацепи мне на сердце все твои блестки, 
я хочу быть опоясанным лентами так, 
чтобы бык и матадор казались одним существом. 
— Минуту, минуту, Беззаботный! 
— Ни минуты больше! Подтянись! 
Ты умрешь моей собственной смертью. 
Ты почувствуешь, как твоя шпага войдет в тебя до самой рукоятки. 
Ты упадешь на песок, и тебя не ударят кинжалом. 
Быть быком — это не то, что быть матадором. 
Вот настоящая работа! Оле, кричит публика. 
Она врывается на арену. Это безумие! Уши, 
розовые чулки, гранатовый галстук, 
блестки одежды — все мне в награду! 
Тебя тащат по кругу и срывают 
с тебя серебряные бубенцы и значки. 
Твой залитый кровью труп 
делает красный росчерк по песку. 
Еще музыки, музыки, музыки! 
Я убил лучшего из матадоров!