Испанские поэты XX века

  
САЭТА {67}
 
Перевод В. Андреева
 
 
Если б лестницу мне достать
 
и подняться к крыльям креста
 
для того, чтобы смог я вынуть
 
гвозди из тела Христа…
 
Народная саэта
 
 
 
О саэта, песня цыган,
 
обагренная кровью Христовой,
 
вечно — с жалостью, вечно готова
 
вынуть гвозди из божиих ран.
 
О саэта, из года в год,
 
словно лестницу к месту казни,
 
андалузский народ на праздник
 
Пасхи тебя несет.
 
О саэта, старая песня
 
моего андалузского края,
 
умиравшему в муке крестной
 
ты бросаешь цветы, сострадая.
 
Песня-жалость, нет, не тебе
 
посвящаю я эти строфы.
 
Петь хочу не Христа Голгофы, —
 
а идущего по воде.
 
 
  
О ПРИЗРАЧНОМ ПРОШЛОМ
 
Перевод Ю. Петрова
 
 
 
Человек из казино второго сорта,
 
где Каранчу как-то раз встречали,
 
седовлас, лицо усталое потерто,
 
а в глазах полно и скуки и печали;
 
под усами цвета пыли — губы вялы
 
и грустны, но грусти нет — на самом деле,
 
нечто большее и меньшее: провалы
 
в пустоту, в безмыслие паденье.
 
Он еще нарядным выглядит в пижонской куртке
 
бархатной, изысканной и модной,
 
и в кордовской шляпе, глянцевой и жесткой,
 
благородной.
 
Дважды вдовый, три наследства промотал он —
 
три богатства унесли с собою карты,
 
воскресает он, не выглядит усталым
 
только в приступе картежного азарта
 
или славного тореро вспоминая,
 
или слушая рассказы о бандитах,
 
иль о том, как карта выпала шальная,
 
о кровавых потасовках и убитых.
 
Он зевает, слыша гневные хоралы,
 
что, мол, власти наши косны, злы и грубы!
 
Он-то знает, что вернутся либералы,
 
возвратятся, словно аисты на трубы.
 
Как боится он небес, землевладелец!
 
Он и чтит их; иногда нетерпеливо
 
вверх поглядывает он, на дождь надеясь,
 
беспокоясь о своих оливах.
 
Ни о чем другом, унылый, нелюдимый,
 
раб сегодняшней Аркадии — покоя,
 
он не думает, и лишь табачным дымом
 
омрачается лицо его порою.
 
Он не завтрашний, но он и не вчерашний,
 
плод испанский, не зеленый, не гнилой,
 
он — созданье «никогда», ненужный, зряшный
 
плод пустой,
 
плод Испании — несбывшейся, былой,
 
нынешней — с седою головой.
 
 
  
ПЛАЧ ПО ДОБРОДЕТЕЛЯМ И СТРОФЫ НА СМЕРТЬ ДОНА ГИДО
 
Перевод О. Савича
 
 
 
Наконец-то дона Гидо
 
пневмония унесла!
 
Не смолкает панихида,
 
и звонят колокола.
 
 
 
В юности наш гранд кутил,
 
не давал проходу даме,
 
был задирой, но с годами
 
жизнь молитве посвятил.
 
 
 
Говорят, гаремом целым
 
наш сеньор владел в Севилье,
 
несомненно
 
был наездником умелым,
 
несравненно
 
разбирался в мансанилье.
 
 
 
Но растаяло богатство,
 
и решил он, как маньяк,
 
думать, думать так и сяк,
 
на какой волне подняться.
 
 
 
Ну и выплыл на волне
 
на испанский лад вполне:
 
он к своим прибавил данным
 
девушку с большим приданым,
 
обновил гербы свои
 
и, традиции семьи
 
прославляя,
 
шашнями не хвастал в свете,
 
изменяя —
 
изменял теперь в секрете.
 
 
 
Жил развратом,
 
но в святое братство братом
 
он вступил и дал обеты,
 
и в четверг страстной
 
со свечой по мостовой
 
шел он, разодетый,
 
как святой из Назарета.
 
Нынче ж колокол твердит,
 
что в последний путь спешит
 
добрый Гидо, чинный, строгий,
 
по кладбищенской дороге.
 
 
 
Добрый Гидо, без обиды
 
ты покинешь мир земной.
 
Спросят: что ты нам оставил?
 
Но спрошу я против правил:
 
что возьмешь ты в мир иной?
 
 
 
Что? Любовь к перстням с камнями,
 
к шелку, золоту и лени,
 
к бычьей крови на арене,
 
к ладану над алтарями?
 
 
 
Ничего ты не забудь!
 
Добрый путь!..
 
От цилиндра и до шпор
 
был ты подлинный сеньор
 
и дворянства соль;
 
но на лысый лоб высокий
 
вечность ставит знак жестокий:
 
круглый ноль.
 
 
 
Щеки впали и осели,
 
пожелтели,
 
восковыми стали веки,
 
руки сведены навеки,
 
и очерчен череп тонко.
 
 
 
О, конец испанской знати!
 
Вот дон Гидо на кровати
 
с жидкой бороденкой,
 
грубый саван — тоже спесь;
 
кукла куклой, чином чин,
 
вот он весь —
 
андалузский дворянин.
 
 
  
ПРИЗРАЧНОЕ ЗАВТРА
 
Перевод Ю. Петрова
 
 
 
Край чуланов, ризниц и альковов,
 
барабанов и военной истерии,
 
край, молящийся Фраскуэло {68} и Марии,
 
душ бестрепетных и духа шутовского —
 
в нем своя должна быть ясная основа:
 
Вера в Завтра, Монументы и Витии.
 
От Вчера пустое Завтра зря родится —
 
дай нам, Боже, чтоб оно недолгим было! —
 
нечто вроде душегуба, проходимца,
 
исполнителя болеро и дебила,
 
в общем, что-то по французскому фасону,
 
смесь смекалки и языческого пыла,
 
только с мелкими пороками — особо
 
их Испания избрала, возлюбила.
 
Подлый край, с его зевотой и мольбою,
 
дряхлый, шулерский, печальный и болтливый,
 
подлый край, покорный богу, — и бодливый,
 
если вздумает работать головою;
 
в нем надолго обожателям сгодится
 
освящавшийся веками храм традиций,
 
им отход от их канонов ненавистен —
 
будут бороды апостольские, будут
 
светло-желтые светиться нимбы лысин
 
католически и благостно повсюду.
 
От Вчера пустого Завтра зря родится —
 
дай нам, Боже, чтоб оно коротким было! —
 
что-то вроде палача и проходимца,
 
исполнителя болеро и дебила —
 
омерзительным никчемное продлится.
 
Как опившийся вином, в припадке рвоты
 
солнце красное замазало кирпичным,
 
бурым колером гранитные высоты,
 
и восхода тошнотворные красоты
 
все в закате есть, слащавом и практичном…
 
 
 
Но на счастье есть Испания другая —
 
край резца и молотка {69}, земля свершенья,
 
с вечной юностью, которую слагают
 
этой расы простодушной поколенья;
 
есть Испания совсем иная — эта
 
все искупит, не предаст и не склонится,
 
край идеи, одержимости, рассвета,
 
с топором в карающей деснице.