Испанские поэты XX века

  
ЧЕРНАЯ ЧИСТОТА
 
 
 
Твои глаза, они взирали
 
в мои глаза. И разливали
 
черноту… Как в августе жасмин,
 
сверкнули звезды черными кострами,
 
и в беспредельной глубине Севильи
 
оделась крепом траурным Хиральда {20}.
 
 
 
От этой яркой тени
 
я ослеп! Спокойные глаза играли
 
чернотой и ласково и дерзко,
 
и затмевали свет, и медленно стирали
 
все прочие цвета!
 
 
 
                    Во имя этих глаз —
 
              да будет черной чистота!
 
 
  
Из книги
 
«НОВАЯ АНТОЛОГИЯ»
 
Перевод Н. Горской
   
ПРЕДОСЕННЕЕ
 
 
 
Известь и солнце —
 
синь жестяная!
 
До яркого блеска
 
асфальт надраен!
 
 
 
Насквозь продута
 
прохладным бризом
 
золотых просторов
 
легкая призма.
 
 
 
Воспоминаний сколько!
 
И сколько красок!
 
Красота в распаде,
 
как ты прекрасна!
 
 
  
УЧЕНИК ИНТЕРНАТА
 
 
 
Патрульный катер море перевернуло,
 
рухнуло градом крупным, свинцом округлым,
 
темноту и свет на волне крутануло
 
и над нами хребтину выгнуло круто.
 
 
 
Был ли Кадис на свете?.. Казалось, две бездны —
 
алчущая морская с бегучей небесной —
 
схлестнулись в единоборстве мгновенном
 
и гневно рвались друг у друга из плена.
 
 
 
От ракушек и скал меня оторвали,
 
прочь я поплелся, школьник в унылой форме.
 
…За фабрикой газа, в черном стенном провале,
 
звучали глухие отзвуки шторма…
 
 
  
АТМОСФЕРА
 
 
 
В грозовой круговерти
 
заперли двери.
 
 
 
В стремнине пространства,
 
между двумя громами,
 
с наковальни заката
 
стрелы брызгали веерами,
 
и молния отверзала
 
врата безграничной драме.
 
 
 
В грозовой круговерти
 
заперли двери.
 
 
 
Гасли, как свечи, лица,
 
бледней зеленой оливы
 
(ибо в щели сочился
 
ужас великий,
 
апокалипсической
 
тучей разлитый).
 
 
 
В грозовой круговерти
 
заперли двери.
 
 
 
Но в порыве юном —
 
в наготе своей лунной —
 
ты шла через бурю
 
по бликам латунным
 
(какая архитектура!),
 
по плоским крышам-лагунам.
 
 
 
В грозовой круговерти
 
заперли двери.
 
 
  
ДРУГАЯ АТМОСФЕРА
 
 
 
На крышах плоских
 
черных флажков полоски
 
рисуются жестко
 
средь роскоши броской
 
солнечных отголосков —
 
желто-зеленых блесток.
 
 
 
И в глазах у меня — огромны! —
 
гремят сновидений громы
 
(черных флажков полоски
 
на крышах плоских),
 
и нагие женщины, юны,
 
в небе возводят луны.
 
 
 
Меж западом золоченым
 
и востоком завороженным
 
вертится флюгер точеный,
 
маня мой взгляд напряженный.
 
И на крышах плоских
 
черных флажков полоски.
 
 
  
АТМОСФЕРА III
 
 
 
Мы в доме замкнулись.
 
Ты осталась под небом,
 
ты на крыше где-то —
 
у звездного парапета.
 
 
 
Ты осталась — живая
 
(о, наш взгляд бесслезный!), —
 
ты на крыше плоской
 
у ограды звездной.
 
 
 
Мы залиты странным
 
электрическим светом…
 
Ты — на крыше где-то
 
у зубчатого парапета!
 
 
 
Вне всех пределов,
 
раскована и раздета,
 
ты — на крыше где-то
 
у звездного парапета!
 
 
  
КОГДА Я БЫЛ ДИТЯ И БОГ…
 
 
 
Когда я был дитя и бог, Могер был не селеньем скромным,
 
а белым чудом — вне времен — сияющим, огромным…
 
Все на своих местах — вода, аемля и небосклон,
 
церквушка — дивный храм, домишки — светлые хоромы,
 
и я, сквозь виноград, с веселым псом несусь тропой укромной,
 
и мы, как ветер, невесомы, беспечны, словно громы,
 
и детства мир от мира горизонтом отделен.
 
 
 
Прошли года, и после горестной разлуки первой
 
вернулся я в мой сказочный Могер и не узнал Могера.
 
Кругом — ни храмов, ни хором; в кладбищенской тоске безмерной,
 
в уединенье полном — средь лачуг — застыла тишина.
 
И я уже не бог, я муравьишка, жалкий смертный;
 
все пусто, лишь рассыльная Кончита, солнцем сожжена,
 
по гнойной улице бредет, вся в черном и лицом черна,
 
а вслед за ней… ребенок-бог с божественной собакой верной;
 
в себя ребенок погружен, витает в облаках — волшебных сферах,
 
собака — так важна! — и в нужности своей убеждена.
 
 
 
А время… за ребенком-божеством умчалось время…
 
Кому из нас дано изведать чудо повторенья?!
 
О, если бы не знать, вовек не знать, не знать старенья,
 
и снова стать зарей, и оставаться божеством —
 
вне всех времен — и умереть в Могере сказочном моем!