Испанские поэты XX века

  
РАНЕНЫЙ
 
Перевод Юнны Мориц
 
 
I
 
 
Раненые распростерлись на полях, где мы воевали.
 
И там, где груда распластанных тел к долине прилипла,
 
торчат пшеничные струнки, ручьями бегущие в дали,
 
поющие хрипло.
 
 
 
Кровь дождит непременно снизу вверх, к небосводам.
 
И раны гудят, как раковины океанские, если только
 
в них уцелела жажда взлета и, сытая йодом,
 
волн голубых настойка.
 
 
 
У крови запах морской, вкус моря и погреба винного.
 
Погреб морской и винный взрывается именно здесь,
 
где раненый кровью захлебывается и в стебель растенья длинного
 
от смерти уходит весь.
 
 
 
Я ранен, и мне не хватит этой короткой жизни,
 
чтоб выполнить все заказы и выплатить все долги
 
на кровь, которой готов истечь, изойти на тризне.
 
Нераненый, помоги.
 
 
 
Моя судьба — это рана счастливой юности ранней.
 
Жалею тех, кто ни разу еще не лежал пластом,
 
навылет раненный жизнью, великолепно раненный,
 
блаженствующий притом.
 
 
 
И госпиталь, где на белом наши тела нагие,
 
это — сад ослепительный, с красными гроздьями роз,
 
который перед кровавыми воротами хирургии
 
сквозь мякоть мою возрос.
 
 
II
 
 
Я весь в крови, свобода. Я — огненная масса.
 
Тебе одной, свобода, мои глаза и руки.
 
Я — дерево из мяса. Как дерево из мяса,
 
я к вам иду, хирурги.
 
 
 
Из-за тебя, свобода, под кожей синеватой
 
ношу сердец я больше, чем на ладони линий.
 
Слепящей красной пеной вхожу я в мякоть ваты,
 
как в здание из лилий.
 
 
 
Из-за тебя, свобода, я отрываюсь долго
 
от тех, кто изваянья свои не удержали.
 
Отталкиваюсь пулей, ногами, домом, долгом
 
от этой страшной жатвы.
 
 
 
Ты молодец, свобода. Люблю твой блеск в работе —
 
вернуть пустым глазницам всю достоверность взгляда,
 
вернуть безруким пальцы, ступни — безногой плоти,
 
а землям — запах грядок.
 
 
 
И кровеносным соком ты плоть лозы наполнишь,
 
воскресшую из тела, возросшую из раны.
 
Я — дерево из мяса. Приди ко мне на помощь.
 
Я выжил, как ни странно.
 
 
  
ПИСЬМО
 
Перевод О. Савича
 
 
 
Голубиная стая писем
 
невозможный полет начинает
 
с дрожащих столов, — на них
 
опираются воспоминанье,
 
значенье и тяжесть разлуки,
 
и сердце, и ночь, и молчанье.
 
 
 
Я слышу биение писем —
 
плывут они, выплыть силясь.
 
Где б ни был, всюду встречаю
 
мужчин и женщин унылых,
 
что разлукой ранены тяжко
 
и от времени истомились.
 
 
 
Сообщения, письма, письма,
 
открытки, записки, мечтанья,
 
частички нежности горькой —
 
их мечут к небу в страданье,
 
посылают от крови к крови
 
и от желанья к желанью.
 
 
 
Пусть в землю опустят тело,
 
которым люблю и дышу,
 
но ты напиши мне в землю,
 
и я тебе напишу.
 
 
 
Немеют где-то в углу
 
конверты старые, письма,
 
и возраст свой цвет на почерк
 
кладет с немой укоризной.
 
 
 
Там гибнут старые письма,
 
хранящие дрожь тоски,
 
чернила там умирают,
 
там в обмороке листки,
 
бумага в дырах, как кладбище,
 
короткое и бестравное,
 
страстей, что были давно,
 
любовей, что были недавно.
 
 
 
Пусть в землю опустят тело,
 
которым люблю и дышу,
 
но ты напиши мне в землю,
 
и я тебе напишу.
 
 
 
Когда я пишу тебе,
 
в волненье чернила впадают, —
 
холодные, черные вдруг
 
краснеют, дрожат, изнывают,
 
и ясный цвет человечий
 
со дна чернильниц всплывает.
 
Когда я пишу тебе,
 
то кости мои тебе пишут:
 
несмываемы те чернила,
 
под которыми чувства дышат.
 
 
 
В огне закаленной голубкой
 
летит письмо над пустыней
 
со сложенными крылами
 
и с адресом посередине.
 
 
 
Не воздух, гнездо или небо
 
нужны этой птице, а тело,
 
а руки твои, глаза,
 
дыхания все пределы.
 
Ты будешь ждать обнаженной
 
среди твоих чувств, как в колодце,
 
чтоб чувствовать каждою клеткой,
 
как к сердцу она прижмется.
 
 
 
Пусть в землю опустят тело,
 
которым люблю и дышу,
 
но ты напиши мне в землю,
 
и я тебе напишу.
 
 
 
Вчера осталось письмо
 
одиноким и без хозяина,
 
пролетев над глазами того,
 
кто ждал его жарко и тайно.
 
Говоря и с мертвыми, письма
 
в живых остаются тоже:
 
они человечны, хоть их
 
прочесть адресат не может.
 
 
 
Пусть где-то клыки отрастают,
 
мне с каждым днем все дороже
 
письма твоего легкий голос,
 
как зов необъятный, тревожный.
 
Во сне его получу я,
 
когда наяву невозможно.
 
И станут раны мои
 
чернильницами, тоскуя,
 
губами, что нежно дрожат
 
от памяти о поцелуях;
 
неслыханным голосом раны
 
пусть скажут: тебя люблю я.