Подменный князь. Дилогия (СИ)
Она выразительно посмотрела на снующих вокруг воинов, и я понял ее — она боялась, что кто-то из них пойдет за ней.
— Вяргис, — обратился я к стоявшему неподалеку новому знакомому. — Девушка хочет пойти в лес и насобирать целебных трав для Всеслава. Но она боится идти одна.
— Ты не пойдешь с ней, — угрюмо произнес воин. — Ты останешься здесь и ответишь конунгу за жизнь его любимца. Канателень пойдет с ней. Эй! — И он подозвал молодого воина.
— Только веди себя хорошо, — чистосердечно предупредил я этого парня. — Видишь железные трубки у меня в руке? Видел, что случилось со Жданом? Эта девушка — моя!
* * *
На струг мы погрузились в числе последних. Он был зеленого цвета, а на носу у него громоздилась вырезанная из осины крупная деревянная колода с вырубленными на нем топором изображениями. Присмотревшись, я понял, что на колоде изображено три женских лица, обращенных в разные стороны. Довольно странное, если не сказать зловещее зрелище: почему-то сразу вспомнилась горгона Медуза с ее многими головами…
Кроме двух десятков воинов на струге были и другие живые существа: пять баранов, жалобно мычащих в специально огороженном для них закуте, и пять громадных собак в железных ошейниках, очень лохматых и совершенно устрашающего вида. Ясно было, что это — боевые псы, специально обученные сражаться и разрывать неприятеля на части своими острыми клыками.
Баранов же везли в качестве пищи, мобильной и всегда готовой к употреблению. Вероятно, сами бараны об этом догадывались, потому что все время волновались и глядели вокруг себя большими несчастными глазами. Общество защиты животных еще не было учреждено в этом мире…
Посреди днища нашего небольшого беспалубного корабля на обитой железом площадке постоянно горел небольшой костер, возле которого и пристроилась Любава с котелком, в котором варила отвар из собранных только что трав.
Паруса не поднимали, мы шли вниз по течению, а воины, усевшиеся с обоих бортов за весла, лишь редкими взмахами направляли струг по центру реки.
Примерно с этого момента я стал постепенно ощущать себя частью происходящего. До этого все время я хоть и действовал, делал и говорил что-то, эмоционально оставался чуждым окружающему. И лишь усевшись на корме струга, увидев, как ритмично поднимаются над водой весла и как Любава робко и неуверенно улыбается мне, склонившись с котелком у огня, я невольно вдруг поймал себя на местоимении «мы».
«Вот мы и поплыли», — сказал я себе.
Мы — это не только я с вчера еще незнакомой девушкой, но и другие люди, которых узнал также недавно, но с которыми уже успели сложиться какие-то отношения. Вчера вечером мы вместе черпали кашу из котелка, а сегодня даже успели повздорить, а затем помириться. Теперь это уже были «мы», и я с внутренним изумлением ощутил себя частью общего целого — отряда воинов, движущихся неизвестно когда и куда…
Впрочем, куда — это я скоро узнал. Собственно, об этом знали здесь все — целью был Киев. Оставив позади себя разграбленный и сожженный Полоцк и другие бесчисленные городки и усадьбы, конунг Вольдемар неуклонно шел на юг, спускаясь по рекам к стольному городу.
Шлепали весла по водной глади, громко жаловались на жизнь бараны в своем закутке, свирепо порыкивали боевые псы, а мимо по обе стороны реки тянулись красивейшие пейзажи — заливные луга, рощи деревьев с пышно-зелеными купами, и редкие хуторки из двух-трех домов, с низкими соломенными крышами.
«Природа прекрасна во все века: деяния человеческие ужасны». Эту философскую фразу я прочитал когда-то давно в старинном медицинском труде. Тогда я не особо задумался об этом, а сейчас пришло время вспомнить…
Любава сделала свой отвар и пыталась влить его с глиняной плошки в рот несчастному Всеславу. Мальчик готов был пить, он еще надеялся выжить, хотя у меня на этот счет были самые мрачные предчувствия.
— Далеко ли до Киева? — спросил я у сидевшего рядом Вяргиса, и даже сам улыбнулся, подумав, как нелепо светски звучит этот вопрос. Таким тоном спрашивают у соседа по пульману ТЖВ, далеко ли до Брюсселя…
Но воин не ощутил юмора ситуации. Он дернул себя за длинные, наполовину седые усы и ответил:
— Два дня плыть. Или три, как погода будет. Но дело того стоит. Ты бывал в Киеве, знахарь?
Решив не сообщать о том, как однажды промаялся в аэропорту Борисполь во время вынужденной посадки, я отрицательно покачал головой.
— Киев — очень богатый город, — сообщил Вяргис. — Я бывал там два раза. Там много золота и серебра. Очень много, всем хватит. А если конунг разрешит всех жителей продать хазарам, то мы получим золота еще больше.
Говорил он это совершенно серьезно, и оставалось лишь поразиться прямоте и цельности натуры этих людей.
— Но я слышал, что Вольдемар сам собирается стать князем Киева, — сказал я. — Это так? Но тогда вряд ли он разрешит продать в рабство всех жителей. Над кем же он будет князем?
Вяргис на секунду задумался, даже наморщив лоб, отчего глубокая складка пролегла на нем. Явно мышление не было для него привычным занятием.
— Жители откуда-то потом появляются сами, — наконец сказал он, решив для себя вопрос. — Наверное, придут из других городов или из деревень вокруг. Киев ведь стольный город великого князя. Все хотят жить в таком богатом городе.
— Но город уже не будет богатым после того, как вы заберете из него все золото и уведете в рабство всех жителей, — заметил я. — Вряд ли Вольдемару захочется остаться князем над пустым и нищим городом.
Эта мысль показалась Вяргису неожиданной, и он хмуро глянул на меня исподлобья. Я решил прекратить опасный разговор и не злить старого воина понапрасну.
Любава напоила-таки мальчика своим отваром и теперь, вполне удовлетворенная, села рядом со мной, доверчиво положив голову мне на колени. Иногда я удивлялся ее откровенности…
— Кто это? — спросил я, указывая на деревянную колоду с изображениями на носу нашего струга.
Вяргис с Любавой невольно переглянулись. Я задал, видимо, совершенно дикий вопрос.
Наверное, так же посмотрели бы друг на друга два москвича, если кто-нибудь вдруг спросил бы у них, что такое Кремль или Красная площадь.
— Это богини, — неуверенно ответил Вяргис, не веря, что я действительно могу этого не знать. — Если их хорошо ублажить, они помогают нам повсюду. Поэтому мы всегда возим их с собой.
— А почему их три? — поинтересовался я, все еще не в силах привыкнуть к языческому ходу мышления.
— Это Масторава, Вирява и Ведява, — снисходительно пояснил Вяргис. — Масторава — богиня всей земли, она помогает в выращивании пищи. Вирява — хозяйка лесов и помогает в охоте. Если заблудишься в лесу, то Вирява может вывести тебя… А Ведява помогает нам сейчас, когда мы плывем, — она владеет силами вод.
— В нашей земле мы называем их всех по-другому, — подала голос Любава. — Эти имена дали богиням в той земле, откуда пришли эти люди. — Она кивнула на Вяргиса, стараясь не глядеть на него. Видимо, она все еще не могла простить им того, что они сделали с ее молодой хозяйкой, с несчастным Хельги, со старым Рогвольдом, да и собирались сделать с нею самой…
Слова Любавы пришлись как нельзя кстати: мне уже давно пора было разобраться, откуда действительно пришли все эти люди? Кто такие эти воины конунга Вольдемара? Что за разноплеменный сброд собрал и ведет сейчас на Киев этот юноша с безумными глазами?
— Все из разных мест, — задумчиво сообщил Вяргис, потеребив довольно длинную бороду с сильной проседью, — но все из северных земель. Когда Вольдемар бежал из Киева, он сначала появился в земле свеев, у конунга Хакона Смелого. Оттуда, из свейской земли, от далекого холодного моря пошли с Вольдемаром первые храбрые люди. Вот они, видишь, плывут на тех стругах.
Вяргис протянул руку и указал на струги, следовавшие прямо за стругом Вольдемара.
— А когда он проходил потом через наши, новгородские, земли, то позвал и нас. Я возглавил наших людей, потому что много где побывал, видел разные земли и участвовал в битвах.