Повесть о райской жизни

— Я не отказываюсь их признавать! — воскликнул я. — Хочешь, я перечислю дюжину своих ошибок за последний год? Серьезных ошибок, из-за которых погибли люди.
— Грех — это не ошибка, — серьезно сказала Лена. — Грех — это состояние души. Такое состояние души, при котором ты творишь зло походя, не задумываясь, просто потому, что тебе этого захотелось.
— Я никогда такого не делал.
— Ты — не делал. Но другие…
— А кто говорит о других? Я никого не агитирую в свою веру. Если кому-то мало ответственности перед самим собой, пусть выдумает себе бога, который видит все и за каждый грех делает а-та-та по попке.
— Вы утрируете, — поморщился Натан.
— Да, утрирую, — согласился я. — Но лишь для того, чтобы смысл моих слов стал понятен. Я не возражаю, когда люди молятся или постятся, пожалуйста, сколько угодно. Если в этом есть польза — пожалуйста. Я не запрещаю верить в бога, это все равно что запретить безногому пользоваться инвалидной коляской. Но когда в такую коляску садится здоровый человек, это вызывает недоумение.
— Себя вы считаете здоровым человеком? — спросил Натан.
Я пожал плечами.
— Не знаю, — сказал я. — Я надеюсь, что здоров. По крайней мере, я давно уже не падал.
— Зато до этого повалялся отменно, — заметила Лена.
Я промолчал. А что тут скажешь? Даже если я отрицаю понятие греха, от совести все равно никуда не уйдешь. Немного утешает то, что на протяжении всей своей зимней одиссеи совсем уж явных ошибок я не делал, и что большую часть времени я фактически был куклой в руках Головастика…
Да, был куклой в руках Головастика. Она может сколько угодно говорить, что не вмешивается в сознание людей напрямую, но разница между прямым вмешательством и искусным манипулированием не так уж велика. Все боги одинаковы — люди для них всего лишь фигурки на шахматной доске, каким бы избитым ни было это сравнение. И я скоро сам стану таким же, если уже не стал. Это закономерно — когда регулярно общаешься с людьми вроде капитана Бейцалова, трудно удержаться от брезгливости, а когда чувство брезгливости становится привычным, ты перестаешь относиться с уважением и к другим людям. Конечно, не все люди подобны Бейцалову, но исключения лишь подтверждают правило. А я ведь еще молитв ничьих не слышал… Может, потому я и не хочу выбирать себе аватар?
Мои мысли прервал стук в дверь.
— Это еще кто? — пробормотала Лена и вдруг побледнела так, что напомнила мне мое собственное отражение в зеркале после того, как Лена зарезала меня маникюрными ножницами.
— Что такое? — вскинулся я.
— Сходи, открой, — тихо произнесла Лена и как-то вся съежилась.
Я встал и пошел к двери. Мордехай вдруг засунул руку за пазуху и извлек оттуда маленький аккуратный пистолетик.
— В раю действует огнестрельное оружие? — спросил он.
— Понятия не имею, — ответил я. — Ни разу не пробовал.
— Не надо оружия, — с усилием произнесла Лена. — Он не опасен.
Стук повторился.
— Да кто же это такой, в конце-то концов?! — воскликнул я.
— Открой дверь, — сказала Лена и отвернулась.
Ее заметно трясло.
— Не заперто! — крикнул я. — Входите!
— Он не понимает по-русски, — прокомментировала Лена. — Сейчас я передам ему мысленный импульс.
В прихожей послышались шаги, дверь открылась и гость вошел в комнату. Это был невысокий, худощавый, но очень жилистый смуглый мужчина лет примерно шестидесяти. Национальность гостя не вызывала сомнений — еврей. Одет он был в древнегреческую тунику грязно-белого цвета (в голове мелькнула нелепая мысль: «тайдом» бы его), тощие и очень волосатые ноги были обуты в кожаные сандалии с металлическими бляхами на ремешках. Голова незнакомца была лысой, а лицо утопало в курчавой седой бороде. Ни дать ни взять, постаревший Шамиль Басаев. Туника гостя была перепоясана широким ремнем офицерского образца, с левой стороны к ремню был подвешен здоровенный кинжал в кожаных ножнах.
Гость слегка поклонился и что-то сказал на иврите.
Натан ответил. Они перекинулись еще несколькими фразами, после чего незнакомец вдруг отступил на шаг и положил руку на рукоять кинжала. Они с Натаном вступили в оживленную беседу, при этом злобный взгляд незнакомца не отрывался от моего лица. Это начало меня раздражать.
— Что это за чудо в перьях? — обратился я к Лене.
Лена вздрогнула и сказала:
— Саул из Тарса.
— И что?
Лена посмотрела на меня помертвевшим взглядом и сказала:
— Это тот самый Саул.
И тут до меня начало доходить.
— Натан! — позвал я. — Это действительно тот самый Саул?
Натан посмотрел на меня каким-то пустым взглядом и молча кивнул.
Неожиданно для самого себя я рассмеялся. Все присутствующие непонимающе уставились на меня.
— Скажите-ка мне, Натан, — спросил я, — по дороге сюда вы с Мордехаем кого-нибудь встретили?
— Нет, — ответил Натан. — А что?
— Спросите его, откуда он взялся, — посоветовал я.
Натан и Саул обменялись несколькими фразами, после чего Натан сказал:
— Он не понимает. Он считает, что умер несколько минут назад.
Я глубоко вдохнул, выдохнул и сказал:
— Могло быть и хуже. Если этот праведник единственный…
Тут мне пришла в голову дельная мысль.
— Лена, ты можешь прочитать его мысли? — спросил я.
— С ума сошел? — ответила Лена вопросом на вопрос. — Залезть в душу апостола…
— Это не апостол, — отрезал я. — Это создание параллельного мира, порожденное нашими дурацкими мыслями. Натан, Мордехай, пока вы сюда шли, вы искали глазами мертвых праведников?
Натан посмотрел на меня, как на несмышленого младенца, и сказал:
— Молодой человек, вы путаете иудейский рай с христианским. Тора ничего не говорит о том, что происходит в раю до страшного суда. Нам известно только одно — когда настанет час, все жившие будут воскрешены во плоти и займут свое место в раю или аду в зависимости от приговора.
Я присвистнул.
— Тогда получается, что суд начался, — заметил я.
— Не говори ерунду, — перебила меня Лена. — А то еще накаркаешь. Натан и Мордехай здесь ни при чем, Саула вернули к жизни мои мысли.
— Не только, — возразил я. — Пару часов назад я думал, почему в раю нет праведников. Я даже придумал три сценария, откуда они могут взяться…
— Идиот, — прокомментировала Лена.
— Извини, — сказал я. — Но я не такой уж и идиот. Во-первых, я думал об этом, находясь за пределами рая, а во-вторых, я сразу перестал об этом думать, когда сообразил, к чему эти мысли могут привести. И про апостола Павла я совсем не думал, я вообще про него ничего не знаю, кроме того, что они с Петром родились в один день.
Натан нервно хихикнул.
— Их дни рождения неизвестны, — сказал он. — Христиане посвятили им один и тот же день только потому, что… Лена, может, лучше вы расскажете?
Лена помотала головой.
— Я не знаю, почему Петра и Павла празднуют в один день, — сказала она. — Я никогда об этом не задумывалась.
— Тут довольно интересная история, — сказал Натан. — И довольно скользкая, для христиан, конечно. Понимаете ли, при жизни Петр и Павел сильно не ладили между собой. Да-да, не ладили, я знаю, о чем говорю. Я хоть и не христианин, но я прочел весь новый завет и не один раз. Почитайте послания Петра, там есть одно место, в котором он говорит о Павле… как бы это сказать помягче… он его очень резко критикует. Когда разрозненные и противоречащие друг другу раннехристианские легенды слились в единый апокриф…
— Это не апокриф! — воскликнула Лена.
— Для нас, иудеев, это апокриф. Так вот, когда христианское учение стало единым, оно приняло в себя обе точки зрения — и Петра, и Павла. А они по многим вопросам были прямо-таки взаимоисключающими. Чтобы сгладить противоречия хотя бы на подсознательном уровне, христиане и ввели почитание Петра и Павла не то чтобы как одного человека, но…
Саул вдруг разразился длинной тирадой на иврите.
— Он нас понимает? — спросил я.
— Я транслирую ему наши слова мысленно, — пояснила Лена.