Рождение Европы
Остается один вопрос, на который нет определенного ответа, хотя сам вопрос в конце XV века формулируется более четко. Где проходит континентальная граница Восточной Европы? Прежде всего, надо заметить, что хотя европейцы, и особенно европейская элита, с большой тревогой восприняли падение Константинополя в 1453 году, оно не только явилось катастрофой для византийского мира и его концом (как принято считать в исторической традиции), но также, в долгосрочной перспективе, устранило одно препятствие для единства Европы. Ведь православие, которое существует на востоке Европы до сегодняшнего дня, теперь не связано с тем двойным — политическим и религиозным — центром, который представляла собой Византийская империя. Эта связь, потенциальная помеха для будущего объединения Европы, была в 1453 году парадоксальным образом устранена.
С другой стороны, славянские государства меняют свою территориальную политику, в результате чего ситуация с европейской восточной границей становится иной. Польша, вполне европейское государство, если иметь в виду ее обращение в христианство, объединившись с Литвой под властью польско-литовской династии Ягеллонов в конце XIV века, развивает политику территориальной экспансии на север (Пруссия), на восток и на юго-восток (Волынь и Подолия). В XV веке это государство распространится от Балтики до Черного моря.
Тем временем Россия, освободившаяся от монгольского ига, эволюционирует и становится единым государством, организованным вокруг Москвы. Иван III (1462–1505) продолжает объединение русских земель, подчинив себе Новгород (1478) и Тверь (1485). Он создает сильное централизованное государство, в котором действует крепкая административная и законодательная система, в частности «Судебник» — сборник законов 1497 года.
Итак, встает вопрос о том, что перевешивает, по мнению историка, в конце XV века: угроза, нависшая над европейскими достижениями предшествующего периода Средневековья, или перспектива будущего, «долгого Средневековья», как я его назвал? Я не закрываю глаза на превратности истории и учитываю важную роль случая, но, по-моему, потенциал, имевшийся у Европы в конце XV века, вполне поддается оценке. Мне кажется, что угроза исходит не от возникновения наций и не от религиозных разногласий, хоть они и рискуют перерасти в раскол. Надеюсь, в этой книге мне удалось показать, что Европа в Средневековье начала развиваться на основе реальностей, предполагавших одновременно и ее единство, и деление на «нации», хотя развитие понятия «суверенитет» и его практических приложений, начавшееся в XIII веке, добавляет еще одну проблему для европейского будущего. При этом конец монополии Католической церкви вовсе не означает конца общей христианской культуры и сформированных ею цивилизации и ценностей. Светская культура унаследует и будет развивать христианские ценности с тем же рвением, с каким станет враждовать с ними во время конфликтов, которые в конце XV века были еще впереди. Опасность же исходит скорее от вооруженного противостояния между нациями и от воинственного характера европейцев, который заметил и определил в древности еще Гиппократ. Кроме того, угрозу, без сомнения, представляют собой процессы экспансии и колонизации, которые начались в XV веке, а также взаимоотношения между Европой и ее владениями в остальном мире.
Если говорить об отношении Средневековья к прогрессу, а надо заметить, что как раз тут проявляются самые серьезные противоречия той эпохи, — предстающая перед нами картина выглядит парадоксально. Господствующая идеология, а может, и мироощущение людей осуждали как заблуждение и грех все новое, передовое и неизвестное ранее, но при этом и в материальной сфере, и в области интеллектуального и духовного Средневековье оказалось периодом творчества, изобретений и невероятного продвижения вперед. И я думаю, нужно отметить как достижение, важное для всей Европы, для ее складывания и самоосознания, — открытость прогрессу, которая сформировалась в Средние века и еще усилилась в XV веке. Эта формулировка может вызвать удивление. Всем известно, что осознание понятия прогресса, его причисление к общественным идеалам произошло только в XVII веке, а в полной мере — даже в XVIII. Это плод эпохи Просвещения. И все же я считаю, что как явление прогресс восходит к Средним векам. То отношение к нему, которое выработала и начала демонстрировать средневековая Европа, представляло собой резкий контраст с положением дел в мусульманском мире и особенно в Китае. В XV веке Китай был самым сильным государством в мире, самым богатым и самым развитым во всех областях. Но впоследствии Китай останется замкнутым в себе и будет постепенно ослабевать, оставив европейцам господствующую роль в мире, в том числе и на Востоке. Несмотря на образование могущественной Османской империи и распространение ислама в Африке и в Азии, у мусульманского мира, за исключением турок, не было уже того динамизма, как в средневековый период. Христианская Европа, наоборот, выковывала взгляды и методы, которые дадут ей возможность начиная с XV века осуществить невиданную экспансию. Вопреки внутренним и внешним соперникам, несмотря на несправедливости и даже преступления, эта экспансия стала инструментом самоосознания и утверждения европейского могущества. Питер Биллер [49] в своей недавней книге показывает, как Европа в XIV веке проводит подсчет своего населения и осознает значение численности населения для любых начинаний. Хотя XIV век из-за сельскохозяйственного кризиса и вспышек чумы стал периодом тяжелейшего демографического спада, Европа конца Средневековья уже рассматривает численность населения, характер совместного проживания людей и их способность к репродукции как фактор, от которого зависит могущество государства. В недавнем сборнике, подготовленном коллективом авторов, исследуется отношение средневекового Запада к понятиям прогресса, реакции и упадка [50]. Не опровергая традиционных представлений о том, что «ментальные возможности [Средневековья] не вполне совместимы с идеей прогресса», этот сборник показывает, что христианство придает смысл Истории (я выделил в утопиях Иоахима Флорского то, что имеет отношение к прогрессу) и что оно перечеркнуло античный миф о вечном возвращении и циклическую концепцию Истории. В своем классическом труде «Теология в XII веке» («La Théologie au XII siècle») отец Шеню показал, как средневековая философия в XII веке сдвинула с мертвой точки историческую науку. Стремление к спасению, в свою очередь, расценивалось как прогресс в нравственной сфере, но благоприятно сказывающийся и на всех остальных. Несмотря на выступления идеологов презрения к миру и их противников, отказа от прогресса в материальной области тоже не произошло. Динамика Средневековья характеризуется хитросплетением оппозиций и контрастов, из которого и рождается прогресс, хотя его еще не осознают как таковой. В упоминавшемся коллективном сборнике выделены пары: прогресс — реакция, прогресс — декаданс, прошлое — настоящее, древнее — новое, которые помогают понять динамику Средневековья. Как мы видели, нищенствующие ордена в XIII веке осмеливаются бросить вызов и объявить себя новаторами, то есть лучшими, в то время как их противники, воспитанные в духе традиционных монашеских представлений, считают новизну грехом и злом. Средневековая цивилизация и ментальность не отвергали технических достижений, стремились к росту производства и к повышению прибыли. Уже в период раннего Средневековья свободным крестьянам предлагался контракт «ad meliorandum», по которому крестьянину предписывалось увеличивать урожайность полей.
Наконец, мы видели, что в XIV веке стремление к прогрессу в сельскохозяйственной области вызвало к жизни новые трактаты по сельскому хозяйству. В общем, несмотря на свою мрачную репутацию, Средневековье с его мельницами самых разных типов и кулачковым валом, преобразующим вращательное движение в возвратно-поступательное, было эпохой изобретений. Марк Блок посвятил средневековым изобретениям ряд блестящих страниц.