Мне нравится, что Вы больны не мной… (сборник)
Это не шум Времени. Время шумит в прекрасной канунной поэме Маяковского «Мир и Война», в «Рабочем» Гумилева, в российских пожарах Блока. Шум времени – всегда – канунный, осуществляющийся лишь в разверстом слухе поэта, предвосхищаемый им. Маркс мог знать, поэт должен был видеть. И самым большим поэтом российской революции был Гейне с его провидческим:
«И говорю вам, настанет год, когда весь снег на Севере будет красным».
Шум времени Мандельштама – оглядка, ослышка труса. Правильность фактов и подтасовка чувств. С таким попутчиком Советскую власть не поздравляю. Он так же предаст ее, как Керенского ради Ленина, в свой срок, в свой час, а именно: в секунду ее падения.
Не эпоху 90-х годов я беру под защиту, а слабое, малое, но все-таки чистое сердце Мандельштама, мальчика и подростка.
Вчитайтесь внимательно: маленький резонер, маленький домашний обличитель, Немезида в коротких брючках с Эрфуртской программой под одной мышкой, с Каутским – под другой. Напыщенный персонаж кукольного театра. Гомункулос Революции. Есть что-то гофмановское в существе, которое Осип Мандельштам выдает за себя ребенка. Убийца радости – Magister TINTe [50] в пеленках.
Из школьника (голова, сердце, ранец), начиненного бомбами, народовольчеством и Шмидтом, мог вырасти поэт Осип Мандельштам. Из этого маленького чудовища, с высока своих марксистских лестниц взиравшего на торг рабынь (наем бонны) и слушавшего вместо доброй дроби достоверных яблок о землю набухание капиталистического яблока, – ничего не могло выйти для поэзии и все для прямого врага ее – мог выйти политик фанатизма. Им Мандельштам не стал. Ложь, ложь и ложь.
В прозе Мандельштама не только не уцелела божественность поэта, но и человечность человека. Что уцелело? Острый глаз. Видимый мир Мандельштам прекрасно видит и пока не переводит его на незримое – не делает промахов.
Для любителей словесной живописи книга Мандельштама, если не клад, так вклад.
Было бы низостью умалчивать о том, что Мандельштам-поэт (обратное прозаику, то есть человеку) за годы Революции остался чист. Что спасло? Божественность глагола. Любящего читателя отослала бы к «Tristia», к постепенности превращения слабого человека и никакого гражданина из певца старого мира – в глашатаи нового. Большим поэтом (чары!) он пребыл.
Мой ответ Осипу Мандельштаму – мой вопрос всем и каждому: как может большой поэт быть маленьким человеком? Ответа не знаю.
Мой ответ Осипу Мандельштаму – сей вопрос ему.
М. А. Волошину
(1878–1932)
ICI – Haut [51]
(Памяти Максимилиана Волошина)
1Товарищи, как нравитсяВам в проходном двореВсеравенства – перст главенства:– Заройте на горе!В век: «распевай, как хочетсяНам – либо упраздним»,В век скопищ – одиночества:«Хочу лежать один» –Вздох…2Ветхозаветная тишина,Сирой полыни крестик.Похоронили поэта наСамом высоком месте.Так, даже в смерти своей – подъемОн даровал несущим.Стало быть, именно на своемМесте, ему присущем.Выше которого только вздох,Мой из моей неволи.Выше которого – только Бог!Бог – и ни вещи боле.Всечеловека среди высотВечных при каждом строе.Как подобает поэта – подНебом и над землею.После России, где меньше онБыл, чем последний смазчик –Первым в ряду – всех из ряда вонРавенства – выходящих:В гор ряду, в зорь ряду, в гнезд ряду,Орльих, по всем утесам.На пятьдесят, хоть, восьмом году –Стал рядовым, был способ!Уединенный вошедший в круг –Горе? нет, радость в доме!На́ сорок верст высоты вокруг –Солнечного да кромеЛунного – ни одного лица,Ибо соседей – нету.Место откуплено до концаПамяти – и планеты.3В стране, которая – однаИз всех звалась Господней,Теперь меняют именаВсяк, как ему сегодняНа ум или не-ум (потомРешим!) взбредет. «ЛеонтьемКрещеный – просит о таком –то прозвище». – Извольте!А впрочем – что́ ему с холмаКак звать такую малость?Я гору знаю, что самаПереименовалась.Среди казарм, и шахт, и школЧтобы душа не билась –Я гору знаю, что в престолДуши преобразилась.В котлов и общего котла,Всеобщей котловиныВек – гору знаю, что светлаТем, что на ней единыйСпит – на отвесном пустыреНад уровнем движенья.Преображенье на горе?Горы – преображенье!Гора, как все была: стара,Меж прочих не отметишь.Днесь Вечной Памяти Гора,Доколе солнце светит –Вожатому – душ, а не масс!Не двести лет, не двадцать,Гора та – как бы ни звалась –До веку будет зватьсяВолошинской.4– «Переименовать!» Приказ –Одно, народный глас – другое.Так, погребенья через час,Пошла «Волошинской горою»Гора, названье ЯнычарНосившая – четыре века.А у почтительных татар:– Гора Большого Человека.