Мне нравится, что Вы больны не мной… (сборник)
Это было у моря,Где цветут анемоны…И весь зал, хором:
Где встречается редко…Городской экипаж.Но самое нестерпимое и безнадежное было то, что больше всего ржавшие и гикавшие – САМИ ТАКИЕ ЖЕ, – со вчерашнего состязания.
Вся разница, что они уже поняли немодность Северянина, заменили его (худшим!) Шершеневичем.
На эстраде Бобров, Аксёнов, Арго (громадный ражий детина вроде мясника), Грузинов. – Поэты.
И – Шантанный номер: крохотный – с мизинчик! – красноармеец (красноармейчик) вроде Петрушки, красная ‹рисунок шапки› шапка (каж ‹ется› – шлык!), лицо луковицей.
– Товарищи! А я вам расскажу, как один прапор справлял имянины! (Руки – рупором:) – Матрёшка! Коли гости придут – не принимать, нет дома.
Кто-то из жюри, вежливо: – «Позвольте, товарищ! Да ведь это анекдот».
– Матрё-ошка!!
– Здесь стихи читают.
И красноармеец: – «Довольно нам, товарищи, катать на своей спине бар! Пусть теперь баре нас покатают!»
И я, на блок-ноте, Аксенову: – «Господин Аксенов, ради Бога – достоверность об Ахматовой. (Был слух, что он видел Маяковского.) Боюсь, что не досижу до конца состязания».
И учащенный кивок А‹ксено›ва. Значит – жива.
Дорогая Анна Андреевна, чтобы понять этот мой вчерашний вечер, этот аксеновский – мне – кивок, нужно было бы знать три моих предыдущих дня – несказа́нных. Страшный сон: хочу проснуться – и не могу. Я ко всем подходила в упор, вымаливала Вашу жизнь. Еще бы немножко – я бы словами сказала: – «Господа, сделайте так, чтобы Ахматова была жива». Я загадывала на Вас по Библии – вот: Le Dieu des forces… [41] Утешила меня Аля: «Марина! У нее же сын!» (Скажу еще одно – спокойно: после С. и Али Вы мое самое дорогое на земле. Такого восторга, как Вы, мне не дает никто.)
Вчера после окончания вечера просила у Боброва командировку: к Ахматовой. Вокруг смеются. – «Господа, я Вам десять вечеров подряд буду читать бесплатно – и у меня всегда полный зал!» Эти три дня (без Вас) для меня Петербурга уже не существовало, да что – Петербурга… Эти дни – Октябрь и Перекоп. Вчерашний вечер – чудо: Стала облаком в славе лучей. На днях буду читать о Вас – в первый раз в жизни: питаю отвращение к докладам – но не могу уступить этой чести другому. Впрочем, все, что я имею сказать, – осанна! Не «доклад», а любовь.
То, что́ скажу, запишу и привезу Вам. Привезу Вам и Алю.
Кончаю – как Аля кончает письма к отцу:
Целую и низко кланяюсь.
Ахматовой («Кем полосынька твоя»)
Кем полосынька твояНынче выжнется?Чернокосынька моя!Чернокнижница!Дни полночные твои,Век твой таборный…Все работнички твоиРазом забраны.Где сподручники твои,Те сподвижнички?Белорученька моя,Чернокнижница!Не загладить тех могилСлезой, славою.Один заживо ходил –Как удавленный.Другой к стеночке пошелИскать прибыли.(И гордец же был-соко́л!)Разом выбыли.Высоко твои братья!Не докличешься!Яснооконька моя,Чернокнижница!А из тучи-то (хвала –Диво дивное!)Соколиная стрела,Голубиная…Знать, в два перышка тебеПишут тамотка,Знать, уж в скорости тебеВыйдет грамотка:– Будет крылышки трепатьО булыжники!Чернокрылонька моя!Чернокнижница!В. В. Маяковскому
(1893–1930)
Маяковскому
Превыше крестов и труб,Крещенный в огне и дыме,Архангел-тяжелоступ –Здорово, в веках Владимир!Он возчик, и он же конь,Он прихоть, и он же право.Вздохнул, поплевал в ладонь:– Держись, ломовая слава!Певец площадных чудес –Здорово, гордец чумазый,Что камнем – тяжеловесИзбрал, не прельстясь алмазом.Здорово, булыжный гром!Зевнул, козырнул – и сноваОглоблей гребет – крыломАрхангела ломового.Владимир Маяковский, двенадцать лет подряд верой и правдой, душой и телом служивший –
Всю свою звонкую силу поэтаЯ тебе отдаю, атакующий класс!кончил сильнее, чем лирическим стихотворением – лирическим выстрелом. Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил.
Если есть в этой жизни самоубийство, оно не там, где его видят, и длилось оно не спуск курка, а двенадцать лет жизни.
Никакой державный цензор так не расправлялся с Пушкиным, как Владимир Маяковский с самим собой.
Если есть в этой жизни самоубийство, оно не одно, их два, и оба не самоубийства, ибо первое – подвиг, второе – праздник. Превозможение природы и прославление природы.
Прожил как человек и умер как поэт.
Маяковскому
1Чтобы край земной не вымерБез отчаянных дяде́й,Будь, младенец, Володимир:Целым миром володей!2Литературная – не в нейСуть, а вот – кровь пролейте!Выходит каждые семь дней.Ушедший – раз в столетьеПриходит. Сбит передовойБоец. Каких, столица,Еще тебе вестей, какойЕще – передовицы?Ведь это, милые, у нас,Черновец – милюковцу:«Владимир Маяковский? Да-с.Бас, говорят, и в кофтеХодил»…Эх, кровь-твоя-кровца!Как с новью примириться,Раз первого ее бойцаКровь – на второй странице(Известий)3